Она обернулась, и, хотя ночь черным плащом окутывала ее с ног до головы, мы, потрясенные, замерли. Даже если бы на весь берег той ночью пришлась бы только одна зажженная свеча, я узнала бы это лицо.
Мы с Эмуном вскрикнули одновременно – я изумленно, а Эмун отчаянным воплем маленького мальчика, который потерялся, но его нашли:
– Мама!
Она еще не полностью освободилась от власти соленой воды – я видела это по ее тревожному диковатому взгляду. Эмоции не торопились отражаться на ее лице. Ярко-синие глаза потемнели и остановились на мне, в них стало читаться узнавание.
Эмун, вытянув вперед руку, кинулся к маме.
Я похолодела, когда поняла, что он задумал. На ладони у него мелькнуло слабое сине-зеленое сияние, и это было как кошмарный сон за секунду до пробуждения. Блуждающий взгляд матери упал на Эмуна как раз в тот момент, когда он до нее добежал. Она никак не отреагировала, только склонила голову набок, слегка приоткрыв губы.
– Нет, Эмун! – крикнула я, давая волю русалочьему голосу. – Подожди!
Эмун потянулся к маме и положил камень ей на ладонь.
И тут же у нее подогнулись колени, и она стала оседать на песок.
Эмун изумленно охнул, но успел шагнуть вперед и поймать ее. Он повернулся к нам, перекинув через плечо ее обнаженное скользкое тело. Его синие глаза потемнели от ужаса.
– Что случилось? – хрипло, почти задыхаясь спросил он, потом обхватил мою мать за талию и взял ее на руки как следует, словно ребенка.
Слезы текли у меня по лицу ручьями. Я вытерла их, чтобы они не мешали мне видеть, но мир все равно превратился в мутное пятно. Я позвала Сибеллен, а ответила Майра.
– Мартиниуш был прав, – сказала я, подойдя, и смахнула маме волосы с лица. Глаза у нее были закрыты, лицо расслаблено. Я попыталась забрать у нее камень, но Эмун оттолкнул мою руку.
– Не трогай, тебе нельзя.
– Так заберите его! – воскликнула я. – Пока не поздно!
Антони попытался разжать маме пальцы, но не смог. Камень у нее в кулаке был заперт надежнее, чем в сейфе.
– Давайте-ка быстрее унесем ее в дом, – твердо и уверенно сказал Антони.
У Эмуна теперь тоже текли по лицу слезы. Они катились по его черной кожаной куртке и падали на волосы матери. Нес ее Эмун без малейших усилий, но чуть не споткнулся на камнях, потому что не видел, куда идет. Антони помог ему удержаться на ногах. Я торопливо шля рядом с мужчинами, все еще пытаясь справиться с потрясением. Мысли ходили по кругу.
Мартиниуш был прав. Мартиниуш был прав. Моя мать – Сибеллен. Как это возможно? Мартиниуш был прав? Как? Как? Как?
Антони открыл дверь в особняк, и Эмун понес мою мать наверх по лестнице.
– Положи ее в спальне Тарги, – предложил Антони. – Она захочет быть рядом.
Эмун не ответил, он просто внес мою мать – нашу мать! – в дверь, когда Антони ее открыл, и положил ее влажное тело на кровать.
Я укрыла маму одеялом, а Эмун снова попытался вынуть у нее из руки камень. Но даже с тритоньей силой ничего не вышло.
Мы с Эмуном встали сбоку кровати, глядя на нашу мать, а Антони в ногах.
– Извини, я не знал. Я не знал, – со стоном произнес Эмун и положил руку мне на плечо.
Я повернулась к нему и увидела в его глазах отражение собственного потрясения. Эмун распахнул объятия, и я шагнула в них. У нас обоих из глаз так и текли соленые слезы.
– Сестра, – прошептал он, прижимая меня к себе.
И тут с кровати донесся какой-то звук. Я резко развернулась, Эмун пододвинулся ближе.
Мамины веки зашевелились, и она слабо застонала, будто от головной боли. Потом нахмурила брови и открыла глаза. Она вернулась. Моя мать осталась сама собой и была в сознании.
Я рассмеялась от облегчения и вытерла воду с лица.
– Мама?
– Тарга, – сказала она, глядя на меня в упор. – Что случилось? Я слышала, как ты меня зовешь, а потом вдруг осознала, что плыву и плыву, почти не останавливаясь.
Я наклонилась к ней, обняла и поцеловала в щеку.
– Камень сработал, – произнес Эмун со вздохом облегчения.
При звуке его голоса мать застыла.
Я распрямилась и отошла в сторону, чтобы она увидела Эмуна. Он шагнул вперед, взяв ее за свободную руку.
– Мама?
Она уставилась на возвышавшегося над ней худого мужчину, жадно разглядывая его лицо, волосы, плечи и тело, потом снова возвращаясь к лицу. Выпростав из-под одеяла руку, она потянулась к нему.
Эмун наклонился, чтобы она могла к нему прикоснуться. Мама тронула его щеку, провела пальцами по бровям, губам, линии подбородка, по волосам.
– Я тебя знаю, – сказала она наконец. Голос ее сорвался. – Я тебя помню…
У Эмуна невольно полились русалочьи слезы, они закапали с его щек на кровать. У мамы глаза увлажнились.
– Теперь помню. Вспомнила, да. Прости меня.
Эмун покачал головой, шмыгая носом.
– Тебе не за что просить прощения, мама.
Она мотнула головой.
– Есть. И теперь я вообще все вспомнила. Я тебя люблю.
Мы с Антони обменялись изумленными, серьезными и счастливыми взглядами. Мой любимый шагнул ко мне и приобнял. Я прижалась головой к его плечу, закрыв глаза и преисполнившись молчаливой благодарности.
Сибеллен притянула к себе Эмуна, обняла его и зарыдала русалочьими слезами, уткнувшись ему в волосы.
