Подрывает жопу со стула, пытается обойти стол, чтобы налететь на меня своей тушей, но мой «случайно брошенный» в сторону камеры слежения взгляд заставляет его врубить «ручник». Я почти слышу, как с досады скрипят по полу подошвы его туфель — далеко не таких блестящих, как раньше, потому что теперь их некому вылизывать двадцать пять часов в сутки.
Валентин ждет меня за дверью.
Мне достаточно просто уронить чашку на пол, чтобы он вмешался.
И хоть мне на секунду снова становится страшно, я помню, что должна дожать эту мразь.
Осталось совсем чуть-чуть.
— Он знает, что в кресле сидит тупая пизда! Гаринский пиздюк, блядь, который мне по гроб жизни яйца лизать должен за то, что я оставил ему хоть что-то!
Я знаю, о чем он, но отлично, как по нотам, разыгрываю удивление на лице. И сразу после — натягиваю на свое лицо каменную маску.
— Юрий Степанович, вынуждена напомнить вам о субординации. И если вы немедленно не перестанете вести себя подобным образом, мне придется пригласить сюда начальника Службы безопасности.
Завольский не сводит с меня глаз. Его тяжелые кулаки едва не дробят столешницу, а глаза бегают по мне, словно ищут, куда нанести удар, чтобы раздавить меня окончательно.
— Ты действительно думаешь, что с Угоричем получится договориться? Подписать какие-то бумажки, отдать ему кость с барского плеча — и он успокоится?
— Я привыкла действовать в рамках закона. И если Гарин действительно является наследником «ОлмаГрупп» — нам не остается другого выхода, кроме как отдать ему его часть. Сейчас я была бы больше сосредоточена на том, как развести активы. На всякий случай. И что сказать нашим инвесторам, чтобы вся эта грозящая нам репутационными рисками история не вынудила их перенаправить свои капиталы в более благонадежные руки.
Он срывается на смех — громкий, грубый, почти болезненный. Кажется, ещё чуть-чуть, и его лицо покраснеет настолько, что просто лопнет. Но это не пугает. Сейчас я уже знаю, что контроль полностью на моей стороне.
— Ты ведь… — Он все-таки становится ближе, словно пытаясь подавить меня своей массивной фигурой. — Ты ведь просто сидишь в этом кресле, потому что нашла защитничка, да?
— Защитничка?
— Ой, да не корчи дуру, Валерия!
Его бьёт дрожь. Видимо, сам факт того, что я отказываюсь играть в его грязные игры, доводит его до предела. Он резко выпрямляется, обходит стол, но останавливается, когда замечает мой взгляд, брошенный в сторону камеры наблюдения. Я всё ещё сижу, как будто ничего не происходит, но внутри держу себя на пределе, готовая к любому его выпадению.
— Полагаю, на этом разговор себя исчерпал. — Я встаю из-за стола, сдержано, без единого лишнего жеста, одергиваю пиджак, выправляю манжеты идеально отглаженной юбки. Здесь и сейчас, это мои туфли «сверкают», и мы оба прекрасно это понимаем. — Я верю в закон. В отличие от вас, Юрий Степанович,
— Ты думаешь, я не разберусь с этим сам? Думаешь, я буду просто стоять в стороне, пока ты своими чистенькими ручками потрошишь мой кошелек? Или правда веришь, что твой крутой ёбарь пощадит тебя, когда закончит дерибанить дело всей моей жизни?!
Я думала, что он уже не сможет меня удивить, но Завольский смог.
Он правда думает, что Шутову всралась его финансовая империя?
Димка мог бы развалить ее за сорок восемь часов, валяясь на диване и потягивая холодную «Колу».
— Я думаю, что впредь наши с вами разговоры будут исключительно через секретаря, Юрий Степанович. А еще я думаю, что больше не буду делать скидку на ваш траур по сыну и если вы еще раз повысите на меня голос или позволите себе хоть слово из словаря обсценнной лексики, я сделаю так, что ваше заявление ляжет мне на стол в течение суток.
Он только громко сопит, но уйти меня спокойно все равно не дает.
— Ты хоть немного любила его? — Он не произносит слово «сука», но оно явно висит в воздухе. — Пролила по моему сыну хотя бы одну горькую слезу?
Я открываю дверь.
Останавливаюсь на пороге.
Можно, конечно, не отвечать.
Но, собственно, какого черта?!
— Чтобы любить Андрея, Юрий Степанович, — корчу гротескное сожаление, — мне пришлось бы отрастить член и яйца. А я для подобных перевоплощений слишком традиционных взглядов.
Но выдохнуть полной грудью у меня получатся только в кабинете. За закрытой дверью, где меня не видит ни одна пара глаз. Скрещиваю пальцы до ломоты в суставах, снова и снова прокручивая слова Завольского, чтобы убедиться, что не наделала ошибок и этот «Великий и ужасный кукловод» сделает то, что нужно мне.
Хотя, конечно, он свято верить, что будет исправлять якобы мои ошибки.
Но не потому что боится потерять свои деньги — даже если бы раздел «ТехноФинанс» был реальным, сумму компенсации любому наследнику Гарина грамотные юристы скостили бы до минимальных.
