Механически работаю челюстями, чтобы перемолоть еду до формата «можно проглотить», а потом с трудом запиваю этот комок прохладным ромашковым чаем.
— Девушка, можно… — Жестами даю понять официантке, чтобы она сделала телевизор погромче.
Кроме меня в кафе сидит только пожилой мужчину с газетой наперевес и не похоже, чтобы его интересовало происходящее за пределами печатных заголовков.
На экране вокруг сгорбленной и порядком похудевшей туши Завольского-старшего целая армия сотрудников в характерной черной форме. Рядом, пытаясь соблюсти видимость бурной деятельности, прыгают двое мужчина с типичными адвокатскими рожами очень похожими на Копытина. Я давно обратила внимание, что у жирного борова есть определенные пристрастия в выборе дерьма, которое должно стирать грязь и пыль с его внешнего «сверкающего образа».
Впрочем, на экране больше не происходит ничего интересного. Диктор за кадром рассказывает, что Юрий Завольский проходит свидетелем по делу о банковских финансовых махинациях и что сотрудники налоговой инспекции отказалась давать какие-либо комментарии о причинах его задержания. Потом репортаж перепрыгивает на сюжет об уборке городского парка, и я снова прошу девушку прикрутить звук. Она улыбается и переключает на какой-то музыкальный канал.
Я знала, что Завольский вернется.
Он костьми ляжет, чтобы прийти на похороны сына. Ну, вернее, он явно планировал это сделать, но церемония уже завтра и что-то мне подсказывает, что даже если все его адвокаты совершат ритуальное самосожжение — это все равно не поможет ему выбраться из лап правосудия еще как минимум несколько дней.
Это не моих рук дело, но он сто процентов уверен, что теплую встречу ему организовала именно я.
Вариантов, кто мог так постараться, всего два. Точнее, один, потому что на Шутова в данном случае вообще ничего не указывает. Это не в его стиле. Вот если завтра выяснится, что у Завольского тромб оторвался прямо на полпути к освобождению — тут без вариантов.
Я заглядываю в телефон, открываю нашу с Авдеевым весьма скудную переписку и сразу натыкаюсь взглядом на его короткое «ок», который он как будто запечатал любую попытку снова его побеспокоить. Но ведь нет ничего страшного в том, чтобы узнать, откуда дует ветер?
Пишу ему короткое:
— Привет, веселя вдовушка, — как снег на голову, на стул напротив меня садится кислая рожа Наратова.
Если бы не тот факт, что я должна выманить у этой козлины завещание моего оцта, а потом ритуально поджарить его в имя Новака, я бы прямо сейчас вызвала полицию и накатала заявление о преследовании. То-то зрелище было — смотреть, как его плющит от страха. Но пока приходится ограничится холодным взглядом.
— Не припоминаю, чтобы предлагала встретиться, — стараюсь держать тон нейтрально-вежливым, но Сергей вряд ли это оценит. — Тем более в месте, где мы у всех на виду.
— Ты обо мне вообще, я смотрю, забыла, — сходу с претензии. Типичный Наратов.
— Если ты вдруг не заметил, я готовлюсь хоронить мужа. Прости, что за всеми этими мелочами забыла чмокнуть тебе в лобик перед сном.
— Ой, да кому ты чешешь! Готовится она. Страдает, убивается. Еще скажи, что каждую ночь льешь слезы в подушку.
— Ты не мог бы оставить меня одну? — Маловероятно, что он прислушается, но попытаться стоит. Мне нужно держать Сергея на коротком поводке, но делать это лучше всего так, чтобы он думал, что дела обстоят ровно наоборот. Мой сдержанный тон и попытка уйти от конфликта как раз должны убедить его в этом. — Наш план в силе, ничего не отменяется, только немного откладывается.
— Папаша Андрея вернулся. — Он переклоняется ко мне через стол и неприятно дышит в лицо каким-то супер-терпким ополаскивателем для рта. — Что ты с этим собираешься делать, вдовушка, ну?
Значит, новость как минимум не минутной свежести, раз Сергей уже в курсе. Как только отделаюсь от этой бородатой истерички — позвоню Катерине и сделаю ей внушение, что о таких новостях меня нужно ставить в известность даже посреди ночи.
— Ты не мог бы… — Отклоняюсь назад, чтобы перестать дышать с ним одним воздухом. С трудом, но все же выдавливаю из себя подобие извиняющегося смущения, и «объясняю»: — У меня до сих пор не проходит токсикоз, а у тебя очень… крепкий парфюм.
— Надо же, какие мы нежные. — Он кривится, медлит, но все-таки отваливается обратно на спинку стула. — Тебе не кажется, что пока ты медлишь и ждешь удобный случай, ситуация становится все хуевее и хуевее с каждым днем? Папашка Андрея вернулся, через пару дней он выйдет на свободу и пинками под зад выгонит тебя из офиса. И что тогда, блядь?!
— Можешь, понизишь тон, пока о твоем гениальном плане не узнала вся улица?
— Да хули уже с этого плана! Пиздец, додумался, блядь, связаться с тупорылой бабой.
Типичный Наратов, принципиально не называет женщин — женщинами.
