Таков результат патриотических упражнений наших третьесортных хранителей отечественных традиций. В.В. Розанов писал о них: "Боже, да почему же эта национальная партия, когда она отсекает голову этой России, охраняет ее экскременты, вонючие отбросы, а что в ней молодо и растет, что чисто сердцем, в чем сконцентрирован весь идеализм страны, — все это порубает, ненавидит, истребляет? Не скорее ли эта партия страшно антинациональная? Может ли быть назван садоводом, хозяином сада, оберегателем его человек, который бережет только старые пни в нем, а молодые деревца вырывает с корнем и вообще органически ненавидит?".[91]
Ненавидят наши третьесортные православные патриоты многое и многих даже до сего дня. Современный автор имеет все основания сказать: "Когда встречаешься с такими православными, которые последними словами ругают… все другие христианские исповедания, а также православных, не разделяющих их ненависти к евреям, католикам и протестантам, то поражаешься человеческой способности даже из религии самой чистой и возвышенной любви ко всем людям создать идеологию исключительного монопольного права на обладание истиной и лютой ненависти ко всем, думающим иначе".[92]
Уже говорилось, что такой патриотизм-национализм бытует не только у нас. Кое-где он даже торжествовал — например, в Германии в первой половине ХХ века. Что и привело ее к катастрофе. Но Германия все же уцелела, хотя, говорят, ценой утраты идентичности, по меньшей мере, ее существенного ее изменения. России же, если в ней восторжествует такой вот третьесортный патриотизм-национализм (а пока он явно берет верх), уцелеть скорее всего не удастся. Об этом тоже предупреждал В.С. Соловьев: "Доведенный до крайнего напряжения, национализм губит впавший в него народ, делая его врагом человечества, которое всегда окажется сильнее отдельного народа".[93]
Единственное чего желают отечеству, — статуса великой державы. Но он ко многому обязывает и даром не обходится, России же обходится дороже, чем всем прочим странам, это еще Достоевскому было ясно: "Положим, мы и есть великая держава, — писал он в "Дневнике…", — но я только хочу сказать, что нам это слишком дорого стоит — гораздо дороже, чем другим великим державам, а это предурной признак". (Он же там же: "…ныне воюют не столько оружием, сколько умом, и согласитесь, что это последнее обстоятельство для нас особенно невыгодно".) Сейчас, кажется, только у А.И. Солженицына хватает трезвости и честности открыто сказать: "Нет у нас сил на Империю! — и не надо, и свались она с наших плеч… Не к широте Державы мы должны стремиться, а к ясности нашего духа в остатке ее".[94]
Еще одна особенность нашего патриотизма-национализма состоит в том, что он носит почти исключительно военный характер. Собственно, мирного патриотизма у нас вроде и нет: быть патриотом у нас — значит прежде всего быть солдатом, что неверно: патриотизм вовсе не удел только военных. Особенно в наше время, когда даже оборона России — это не столько люди в форме, сколько академик Сахаров. Наши генералы — тоже патриоты третьего сорта, да и как генералы они далеко не первосортны.
А наш патриотизм в годы войны, который ставят в пример, также не без изъянов: да, было подлинное стремление защитить родину, но были и заградотряды, стрелявшие по своим, чего, кажется, никто кроме нас не делал. И голодных, разутых-раздетых, плохо вооруженных, а то и вовсе невооруженных гнали без всякой надобности на убой, пехоту впереди танков, тоже только у нас. И числом ненужно погибших мы гордимся как величайшим достижением, и лишь немногие полагают, что надо было под трибунал отдавать наших полководцев. Большинство же обожает своих палачей и мясников, а самых кровавых из них требует причислить к лику святых. И не исключено, что РПЦ придется пойти на это — служение околоправославию даром не обходится. Оно уже канонизирует адмиралов, и скоро, надо думать, появится много икон с изображениями святых в погонах и эполетах, и различаться они будут, скорее всего, по воинским званиям. Идиотизм происходящего мало кого смущает.
