– Ну, Лобода, коли так, и гадать нечего. Мелеху я на Москву послал за военным запасом, пищалей чтоб купил заморских, самопалов, копий. И велел ему на Москве да в Вологде казаков нанять не мене полсотни. Тут у нас своих холопов наберем сотню. Ты их тотчас учить начинай. Лошадей своих тоже наберем. Как Вычегда пройдет, в тот же час в путь тронемся. За лето весь тот край повоюем. А! Чуешь? Тот край, чай, не мене Сибири. А самоядь ту неужли не повоевать нам? – Самоядь? – крикнул Лобода. – Да ты дай мне десяток казаков, пищалей заморских, а сам дома сиди. Всех их тебе повоюю. Вот как!
– Почто дома? Сам поеду. Воротимся, добра навезем. Государю тем краем челом ударю. А он меня за то ближним боярином пожалует. Пущай все Строганова Ивана ведают! Именитый боярин – царство повоевал. А? Небось, Степка за версту шапку ломать станет. Эх, выпьем на радости, Лобода! Подь в повалушу. Анна бы сюда не пришла. Бабам до времени не к чему сказывать.
– То так. Чай, бабы не для разговору.
– Ну, спасибо, Лобода, – сказал Иван, вставая, – не иначе, как бог мне тебя послал. Памятуешь, в кружале у Замоскворецкого моста впервой сцепились, Мало досмерти ты меня не убил. А там приятелями стали.
Лобода захохотал.
– Ну, и ты, Иванка, таки как примешься человека молотить…
Приятели вышли и громко хлопнули дверью.
Анна вскочила. Сразу точно все перевернулось перед ней. И Иван другим стал, и Лобода. Не бражники они, выходит, не питухи – воины! Оттого, стало быть, о промысле не думал Иван – другое на уме было. Оттого и Лободу выписал. Дело-то какое задумал! Край целый повоевать! Богатырь.
«А ладно ль Иван все то затеял? – подумалось вдруг Анне. – Ермак-то ведь с салтаном сибирским воевал. Тот русские земли зорил, торгу мешал, а самоядь – она мирная. С ней и без того торг можно вести».
«Как бы государь не разгневался. Вместо награды, опалы бы не положил. Да разве Ивана уговоришь? Не послушает все равно».
Сколько ни думала Анна, так ничего и не надумала.
Наутро Иван велел седлать и сказал, что они с Лободой в дальние деревни поедут, чтоб не ждали их: может, там и заночуют.
Первый раз, как за Иваном была Анна, одна она осталась. Скучно ей стало к ночи, думалось все про то, что Иван Лободе говорил, а надумать все равно ничего не могла.
«И чего Фроська не идет? – подумала она. – То не прогонишь, а как надобна, так и нет ее. Постель бы постелила, спать лечь поране».
А тут Фроська и вошла.
– Припозднилась я малость, доченька, – сказала она, – ты не серчай. Дело, вишь, какое. Зашла к куме ключнице, а у ей, гляжу, бабка сидит, рекой разливается. И не признала я попервоначалу. А там гляжу – Афонькина женка, Лукерья. По хозяину убивается. Сказывает, с коих пор слуху не было. На Москве ее Афонька покинул, как сам на Соль поехал. В щепетильном ряду[29] у них пол лавки откуплено. Кружевом да иголками торгуют. Сулил ей Афонька тем еще летом побывать. Хозяин-то его на Москву что ни год посылал. А тут второй год пошел – не бывал у ей Афонька и вести не дает. Мелеха, как его хозяин на Москву прислал, зашел к ей побывать, да и сказывает, что Афоньки-де и на Соли нет.
– Так убег же Афонька, сказывал Иван Максимыч, – промолвила Анна.
– Кабы убег, доченька, на Москтве б побывал, Как же. Отсель-то ничего не забрал. Все животы его так в чулане у его и лежат. Не миновал бы на Москве побывать. Да и хозяйку свою жалел Афонька. Дочеришка у их тоже есть. Побывал бы безотменно.
– Так нет же Афоньки тут, – сказала Анна с досадой, – сама ведаешь. И не посылал его Иван Максимыч zикуда. Cтало быть, убег.
– Ох, уж и не знать, что с им сталось! – промолвила Фрося и головой покачала. – Ревет бабка, убивается. Завтра сбирается в соборе панихиду отслужить за упокой души Афоньки. Сказывают, коли по живом панихиду отслужить, беспременно отзовется.
– Все то бабьи молки, Фроська, – с сердцем сказала Анна, лучше б к кому из сродников подалась Лукерья, – может, схоронился у кого холоп. Ведает, что прогневил хозяина. То и на Москву не едет. Опасается, не разыскали б.
Наутро, не успела Анна одеться, как Иван Максимович с Лободой воротились. Иван вошел в опочивальню веселый, раскраснелся с мороза, борода заиндевела. Обхватил он Анну холодными руками за плечи и сказал:
– Ну что, хозяюшка, скучала по муже? Аль, рада была, что не докучал.
– Уж ты скажешь, Ваня, – докучал. И то, ведаешь, скучно было вечор одной-то.
– Ну, ин ладно, – сказал Иван и по спине ее хлопнул, – вишь, приехал. Не уйду никуда. Лошади там у нас отменные. Берегут, видно, холопы. Вели-ка ты Фроське сюда поснедать принесть, а сама покуда мужу сапоги сыми. Замерзли ноги-то. У печки погреюсь.
– Я сама принесу пойду, Фроська-то в собор ушла на панихиду.
– На панихиду? Аль помер кто?
– Да не. Бабьи-то молки. Лукерья, вишь, мужа не сыщет. Говорит, как жив, а панихиду отслужишь, так безотменно отзовется.
– Какая Лукерья? – спросил Иван.
– Да Лукерья, Афонькина женка.
– Афонькина! – крикнул Иван и побелел весь. С лавки вскочил. – В собор! Да как ты смела пущать! Забывать лишь стал, а ты…
Анна тоже вскочила, испугалась.