– В Устюге складено, на нашем подворье. Дозволь слово молвить, Иван Максимыч. На Москве у меня зимнее время изошло, с пищалями все водили. «Завтра да завтра. Дай срок». Насилу дождался. А за Вологдой враз обняла весна. В самое раскалье в Устюг пришли.
– Не было такой ряды, – закричали казаки, – кой путь пехтурой! Мало гладом не поморил пес! Казаки мы, чай, не землерои.
– Молчать! – гаркнул Иван так, что точно ветром всех качнуло. – Казаки! А кони где, а самопалы? Обдеру всех! Собаками затравлю! Эй, холопы, гони их в чуланы людские на задний двор, потрое в чулан. Поварам велеть в челядиной избе ужин собрать, мыльню истопить.
Казаки как услыхали про баню да про ужин, сразу повеселели.
– Спасибо! – кричат, – оголодали мы. Прикажи вина дать, хозяин. Вот как заслужим!
– Ладно, гони их, чего стали!
Холопы окружили казаков и погнали на задний двор. Мелеха все стоял на коленях перед хозяином и говорил:
– Казаков ты велел, государь, справных нанять. А казаков ноне мало в нашей стороне, к себе ушли, на Дон да на Днепр. Немалое время на их извел. Коих по дороге сманил, а остальных в Вологде наймовал. Справные все, не питухи, не тати.
– А на что казаки, как пищалей нет? Толкуешь тоже, смерд! Как смел запас кинуть? А? – крикнул Иван. – Шкуру спущу, собачий сын! За воинским запасом послан был, пес окаянный! Где запасы?
– Батюшка, Иван Максимыч! Нечем взяться, проезду нет. Ни тебе на санях, ни на колесах. В три дня на барках сплавим, как Сухона пройдет.
– Пройдет! Ах ты, собачье ухо! Да ведаешь ли ты, смерд, что нет мне часу ждать. Сам с половодьем в поход пойду. Тотчас взад ворочайся, в Устюг. Сколь коробьев с запасом покинул там?
– Да полста будет, Иван Максимыч.
– Завтра ж сбирай холопов, полсотни тож аль еще с десяток прихвати. Чем свет в Устюг с ими пойдешь. Пущай на плечах волокут коробья.
– Иван Максимыч, ослобони! Через силу на Соль сволокся. Ноги ободрал, не осилить.
– Да как ты смеешь, худой смерд, хозяину так молвить! Я те ходу дам! Живо побежишь, до самого Устюга.
– Эй, Юшка, Пронька! – крикнул Иван Максимович и хлопнул в ладоши. – Живо козлы во двор! Всыпь Мелехе полста кнутом. Да, мотри, Пронька, не норови Мелехе, не то сам попробуешь.
– Помилуй, Иван Максимыч! – вопил Мелеха, хватая хозяина за полу кафтана. – Умилосердись! Мало не помер в пути. Ноженьки не идут вовсе.
– Ладно пойдут, как всыплют горячих, – сказал Иван. С силой стряхнул с себя Мелеху и вошел в сени.
Чем свет послал Мелеха Семку своего за кумом ключником и передал ему хозяйский приказ: созвать шесть десятков холопов итти в Устюг за кладью.
Ключник послал по чуланам и холопским избам сгонять дворовых, что помоложе да посильней.
Когда Иван Максимович встал, перед крыльцом в грязи уже топталась толпа челяди. Мелеха чуть живой стоял впереди. Зубы у него стучали, хоть на дворе было не очень холодно.
Иван Максимович и не поглядел на него.
– С богом, робята, – сказал он, – до Устюга рукой подать. Живо отмахаете. Коли ране полой воды возворотитесь, по алтыну всем велю выдать. Мотри, коробья не подмочить. На талый снег ставить не моги! Коли пищали мне сгубите, всех перепорю. Шкуру спущу! Памятуйте.
Холопы поклонились в пояс и побрели за ворота. Мелехина жена шла за ним, утирая рукавом слезы.
Строгановский двор совсем переменился. Не узнать. Раньше пусто на нем было, только у амбаров приказчики мехи взвешивали, и Галка записывал, а теперь все время казаки толпились. Иван Максимович велел им выдать новые кафтаны, сапоги, луки со стрелами строгановской работы. Из сельца Введенского пригнали целый табун лошадей. Каждый день под вечер казаки их пробовали. И хозяева и холопы собирались поглядеть.
Гуляй стоит на крыльце, хлопает в ладоши, а казаки скачут без седла, гикают, на все скаку вскакивают ногами на спину коня. А лошади только фыркают и встряхивают головой. Слушаются казаков, как ягнята. Строгановские холопы только рты разевали. Они и сами не плохо ездили. Осенью и весной иначе, как верхом, никак и не проедешь. Поневоле привыкали. А такой езды они и не видывали.
Иван Максимович велел Галке отобрать из холопов сотню и отдал их под начало Гуляя вместе с казаками. Гуляй тоже не пил теперь. Ходил по двору в шапке набекрень, веселый. Только как девка выбежит, он глаза страшные делал. Данила так и ходил за ним. Все пробовал дознаться у него, куда они с отцом собираются. Но Гуляй только усмехался и говорил:
– Батьку своего пытай, я и сам не ведаю.
А Иван Максимович тоже отмалчивался.
Раз Данила не вытерпел, подошел к отцу и прямо спросил:
– А когда ж поедем мы, батюшка?
– Ты что ж гадаешь, с собой тебя возьму? – засмеялся Иван. – А дом да промысел на кого ж кинуть? На Анну? Не гоже бабе. Она, ведаю, охотилась бы, да я не желаю. Ты хозяином полным станешь. И Галке и приказчикам всем накажу тебя слухать. Ты все, как при мне, блюди. Матку почитай, а в делах своим умом ладь. Не робенок. Да дури, мотри, никакой чтоб не было. Ворочусь, на Москву поедем, невесту тебе высватаю. А покуда на девок не пялься, будет время.
– Да я, батюшка…
– Ну-ну, ладно, не в укор я.