– Чего ты, Ваня? – сказала она. – Да я и не видала ее. То Фроська…
Иван и не слушал ее больше. Схватил со стены плетку и без шубы, без шапки кинулся из горницы в сени.
Анна побежала за ним, кричала ему вслед:
– Ваня, постой, куда ты? Шапку хоть возьми.
Но он оглянулся на нее и крикнул:
– Не моги за мной! – а сам выскочил из сеней на крыльцо.
Анна со страхом слушала, как он загремел по лестнице, а там увидала в окно, как он бежал по снегу через двор, без шапки в ворота и прямо к собору.
Сердце у Анны замерло.
Минуты не прошло, как с соборного крыльца выкатилась толпа холопов. Все бежали, что есть сил, прыгали через ступени, толкались. Один не удержался, покатился со ступеней. Другие скакали через него. Мужики находу шапки натягивали, бабы подолы подбирали. Все бежали, сломя голову, и со страхом оглядывались назад. За ними выскочил Иван, плетью махает. Кто отстал – наотмашь стегает. Но с крыльца Иван не сошел, остановился, плеть пополам переломил и в снег швырнул. Потом тряхнул головой и снова вошел в собор.
Анна все стояла у окна. Сердце так и колотилось у нее. Никак она не могла в толк взять, чего Иван так вскинулся, – не то осердился, не то словно бы испугался чего.
Тут тихонько задняя дверь скрипнула, и Фроська вошла в сени. Лица на старухе не было, дрожала вся.
– Доченька, – заговорила она, еле дух переводя, что с хозяином-то?.. Нечистый, видно, его. В соборе ведь!.. Отец Лука служил. А он как вскочит с плетью… Не иначе, как нечистый… И ну – стегать всех. «Вызывать вздумали, – кричит. – Я вам вызову…» И сторожа стегать принялся. «Ты, – кричит, – смерденок, набухвостил! Убью!» кричит. Лука в алтарь кинулся, сторож за им. Мы в двери. А хозяин за нами. Стегает по плечам, по головам. Насилу ноги уволокли. Что с им, доченька?
– Иди, Фроська, – сказала Анна, – схоронись где, вон хозяин двором идет. Да Лукерье скажи, пусть уходит отсюда лучше. Нет здесь Афоньки. Попадется она Ивану Максимычу, худа б не было.
Фрося только головой кивнула и скорей ушла в задние двери. Анна тоже ждать не стала, вернулась в свою горницу.
С того самого дня Иван на Анну и смотреть не стал. Точно она в чем-нибудь провинилась перед ним. Да и не на нее одну, на всех глядел волком. Все время проводил с Лободой. Тот принялся холопов учить из пищалей стрелять. Но пищали давно уж в деле не были, лежали в повети, – сыро там, заржавели, ни одна почти не стреляла.
Иван и на то рассердился. Ругал Галку, как он не досмотрел, что пищали в сыром месте лежат. Самую нужную вещь загубили. А больше всего Иван был зол на Мелеху. Каждый день он вспоминал про него, сулил шкуру ему спустить, если по санному пути не вернется. А весна, как на грех, в тот год рано настала. Дорога все стояла хорошая, и вдруг в одну ночь всю развезло ни пройти и проехать. Данила наутро сказал:
– Видно, уж по воде воротится Мелеха.
Иван как крикнул на него:
– Насмерть запорю смерда, коль посмеет воды ждать.
Все в доме притихли. Анна так и не улучила времени заговорить с Иваном про то, что он задумал.
Ужинали раз в столовой горнице. Темно уж стало. Анна собралась в опочивально итти. Марица Михайловна Фомушку медом с ложки кормила – очень он любил мед, вдруг гомон откуда-то пошел. Собаки лай подняли. Под самыми окнами шумят. Иван вскочил с лавки, в сени кинулся. Гуляй за ним, Данила тоже. Марица Михайловна ложку выронила руками всплеснула.
– Ахти, батюшки! – кричит, – Данила, куда ты? Двери запирайте на болты. То, надо быть, поляки вновь воевать нас пришли. Феона, Агашка, в светлицу меня ведите. Там схоронюсь. Фомушка, бежи скорея!
Анна к окну подошла. Во дворе факелы мелькают. Людей нашло много, в шапках бараньих, с пиками.
– Матушка, сказала Анна, – не поляки то. Казаки будто, только пешие.
– Ой, того лише! – закричала Марица Михайловна. Охальники те! Осрамят всех, да и порубят. То уж не Гуляйка ль тот своих вызвал. Чуяло мое сердце, что сгубит он нас.
Задыхается сама. Слушать ничего не хочет. Феония и Агашка под руки ее подхватили. Фомушка на четвереньках скачет. Кричит свое:
Потащили Марицу Михайловну в сени. Оттуда по лестнице в светлицу. Агашка вперед идет, за руки тянет, Феония сзади подпирает. А Марица Михайловна пыхтит, ноги поднимает, кричит:
– Скорея! Скорея!
Девки из светлицы повысыпали. Визжат, перегибаются через перила, помогают тащить хозяйку. Как дверь в светлицу захлопнули, сразу стихло в сенях.
Вышла и Анна. Холопы давно разбежались все кто куда. На дворе тоже затихло. Только Иванов голос раздается. Анна приоткрыла наружную дверь, вышла на крылечко – полон двор народу, и все чужие. Свои холопы тоже выбежали, жмутся по сторонам. А те все к крыльцу сгрудились. Много – не меньше сотни, пожалуй. Иван сошел на лестницу, а на ступенях перед Иваном Мелеха на коленях стоит. Шапку на землю кинул, кланяется. Сам в грязи по пояс.
Иван кричит:
– Чего спозднился так, страдник? Гужом, по санному пути запас воинский велел привезть. Где обоз?