Иван Максимович тем временем подошел к дьяку, поклонился ему и сказал:
– Просим милости, Семейко Пахомыч, до моей избушки. Не побрезгул моим хлебом-солью. Я государевых посланцев завсегда чествовать рад. Пойдем в повалушу, прочтешь мне грамоту великого государя. А тем временем ужин сготовят.
Дьяк было заговорил:
– Ведаешь, Иван Максимыч, с прочетом грамоты на воеводском дворе честь надобно.
– Ну и чти посля, Семейко Пахомыч. А уж мне уважь, на дому прочитай. Я тебя за то почествую.
Дьяк оглянулся на подьячего, который незаметно подошел к нему. Подьячий повел глазами. Семейко Пахомыч повернулся к Ивану Максимовичу и сказал:
– Ну, ин быть по-твоему, Иван Максимыч. Посля воеводу ублажу.
В повалуше дьяк читал Ивану Максимовичу царскую грамоту:
«От царя и великого князя Михаила Федоровича всея России, на Соль Вычегодскую воеводе нашему, Степану Трифоновичу Голенищеву, а ему ту грамоту честь Строганову Ивану Максимовичу.
В нынешнем, во сто сороковом, году, августа в пятый день писал к нам и грамоту прислал пустозерский воевода, Мелентий Петров, сын Свербеев. Пустозерские поселенцы с прошлых годов торг ведут с самоядью, пушнину от них закупают и оленей тож. А в нынешнем, во сто сороковом, году Иван Максимович Строганов с казацким войском пришел на ту сторону и самоядь ту разогнал и за Камень угнал, и русским людям через то великий убыток сделал. Торг им вести стало не с кем и нашего ясаку платити не с чего, и сами они от такого насильства стали голодны. И нам бы их пожаловати, велети тому Ивану Максимовичу с великою пригрозою такого насильства не чинить, и ту самоядь не угонять и оленей ее не бить. И мы на ту грамоту постановили: объявить про то Строганову Ивану Максимовичу и велеть ему с великой пригрозою такого насильства впредь не чинить и с казаками ту мирную самоядь не гонять, и русским людям на Усть-Ижоре и Усть-Цильме разору не чинить и голодной смертью их не морить. А коли Иван Максимович Строганов того нашего указу не послушает, быть ему от нас за то в великой опале.
Писана та грамота лета семь тысяч сто сорокового, февраля в двадцатый день».
Иван Максимович грамоту прослушал и сказал, что государю он ответ отпишет и пошлет ему соболей одинцов и голубых лисиц. А Семейку Пахомычу тотчас велит дать на шубу песцов и деньгами десять рублев.
После того дьяк про воеводу и не поминал. А про самоядь спросил только Ивана Максимовича, чего он ее гонял. Иван Максимович ничего ему на то не сказал и позвал дьяка к столу. А подьячего велел Галке угостить.
За столом гость с хозяином хорошо выпили. Ужинали они вдвоем. На этот раз Иван Максимович и Данилу не позвал к столу. Сначала разговор у них шел про Москву, про царя и про бояр кто нынче в чести у великого государя. А к концу ужина, когда уже хорошо выпито было, Иван Максимович хлопнул по столу кулаком и сказал:
– Эх, Семейко Пахомыч, давно я тебя, друг, ведаю. Некому мне тут на Соли слово сказать. Не выдай ты меня, друг. Большое я тебе дело открою. Вот ты про самоядь пытал, чего я гонял ее. Дело я такое замыслил. Самоядь та не мирная, хоть и ведет торг, а ясака не платит, то мне подлинно ведомо. А я их повоевать хочу. Чтоб весь тот край за Печорой-рекой до самого моря полночного и за Камень до Обдорска повоевать и государю им челом побить. Владей-де, великий государь, и ясак бери. А мне за то опричь чести ничего не надобно. А? Что скажешь, Семейко Пахомыч, знатно, небось? Не плоше Ермака!
У дьяка давно глаза посоловели. Не очень он понимал, чего Иван Максимович похваляется. Он больше в приказах лавки просиживал и по царскому веленью в санях болтался, в шубу завернувшись, из конца в конец земли русской. Знал он указы да грамоты царские, а рассудить, надо ли ту самоядь воевать или нет – было ему не по силам. А уж после ужина и меду хмельного и совсем он ничего разобрать не мог. Глазки у него слиплись. Не хотелось ему хозяину перечить. Он и сказал:
– Знатно. Иван Максимыч. То ты, тово, знатно… Ну, и мед же у тебя, Иван Максимыч! С лавки не встать.
И он засмеялся длинным смехом, а голова у него клонилась все ниже.
Иван Максимович позвал ключника и Галку и велел им дьяка проводить в гостиную горницу и уложить спать.
Наутро дьяк и не вспомнил ничего, что ему Иван Максимович за ужином говорил. Он поблагодарил его за почести и пошел с подьячим на воеводский двор.
Воевода накануне без памяти прибежал с площади домой. Приказные еле живы протиснулись за ним в двери. В сенях воевода обернулся к ним и закричал:
– Черти! Неслухи окаянные! Где были, как Ивашка охальничал? Пошто не взяли его? Невежка, сук корявый, куда схоронился?
– Государь, – забормотал дьяк, не приступиться к ему, холопы.
– Молчать! – крикнул воевода и дал ему по уху.
Акилка и пристав бросились на колени и стукались лбом в землю. Воевода кинулся на них и сразу вцепился в волосы и приставу и Акилке. У пристава волосы были редкие, он быстро вывернулся и откатился в сторону. А Акилку воевода принялся таскать по сеням, приговаривая:
– Я тебе, смерденок, все волосья выдеру! Зубы выломаю! В железах сгною!