Акилка ползал на коленях и тихонько скулил, пригибая голову к полу. Воевода наконец совсем запыхался и бросил Акилку, стукнув его лбом об пол. Дьяк тем временем юркнул в приказную горницу. Воевода вошел туда же отдуваясь и с порога накинулся на дьяка:
– Забрался под иконы, гребень петуший! Гадаешь, оттуда не выволоку за козью бороду? Сошлю тебя с приказной избы да кнутом отодрать велю. Как смел Ивашке норовить!
– Государь, Степан Трифоныч. Дозволь слово молвить. Силом Ивашку не взять. Холопов у его полон двор. Государю бы на его извет отписать. Государь на его за самоядь гневен – не помилует.
Воевода кивнул головой, бросил шапку на лавку, расстегнул шубу и сел.
– То так, – сказал он. – Пиши тотчас. Семейко Пахомыч взад поедет, с им пошлю. Почнешь, как надобно, а там пиши… Ну, скоро ты? Пиши тотчас: «Доводит тебе, великий государь, вычегодский воевода Степка Трифонов, сын Голенищев, на Ивашку Строганова. Тот Ивашка Строганов вор и бездельник. На твое государское имя пес охулку положил. Твоей, великий государь, грамоты с прочетом и слухать, пес смердячий, не похотел и надругался над ей. А как я, твой, великого государя, слуга, Степка Трифонов, на его дворишко вшел, с твоим, великого государя, дьяком, Семейном Пахомовым, а он, Ивашка тот, вор и душегубец, учал меня плетью стегать и шапку с меня сбил, и шубу, чортов сын, изодрал, и кривым боровом меня лаял, и на козлы пузом, смерд собачий, сулил привязать, и кнутом отодрать… И пинками и топуньками меня бил, а приказные, страдники…»
Тут воевода снова сжал кулаки и вскочил с лавки. Не мог он на месте сидеть и глядеть, как дьяк еле-еле водит по бумаге гусиным пером и рыжей бородой заметает. Так бы и рванул его за ту бороденку. Да без дьяка и извета не напишешь. Оглянулся больше нет никого. Акилка с приставом схоронились куда-то.
– Пиши! – крикнул воевода дьяку, а сам опять выскочил в сени. Но и там никого не было. А надобно было воеводе на ком-нибудь сердце сорвать. Он распахнул дверь в жилую горницу.
На лавке перед пяльцами сидела Устя и глядела в окно. А перед ней стояла мамка и что-то говорила ей.
– Ты чего, наушница, боярышне в уши дудишь? – крикнул воевода. На птичий двор сгоню, страдница! Вон пошла… А ты чего не шьешь, в окно пялишься? Кого выглядываешь?
– Ты чего вскинулся, батюшка! – сказала Устя с обидой. – Шила я, только лишь мамку за шелком в светлицу посылала.
– Ведаю я, каки шелки! – сказал воевода. Про парней, чай, плетки плетет, поскудница. Мотри ты у меня! Примечаю я, Данилка строгановский коло дома похаживает. Убью!
Устя заплакала.
– Чтой-то ты, батюшка, – сказала она, грех тебе. Аль я непутевая какая? Неужли сором на твою наведу?
– Не про то я. Вишь, дура, – воевода немного смяк. – Коли сватать вздумает Данилка думать не моги. Вот про что… Не в версту нам Строгановы. На Москве за боярина отдам… Ну? Чего ревешь?
Устя не поднимала головы от пяльцев.
Воевода потоптался на месте.
– Ну, чего ревешь? – повторил он и тронул рукой голову Усти. Сказал, за боярина отдам, за молодого да за богатого.
Устя все плакала. Воевода снова начал сердиться.
– Вишь, дура – ревет! Слухать отца не хочет. Да ты ведаешь, кто я, аль запамятовала? Разбаловалась. Мало учена.
Устя подняла голову, взяла руку Степана Трифоновича и жалобно поглядела на него снизу.
– Нет у меня матушки родной, – сказала она, – а батюшка не жалеет дочку.
Воевода сразу подобрел. Он притянул к себе Устю, потрепал по щеке и сказал:
– Ну-ну, чего зря говоришь. Подь, вели ужинать сбирать. Тотчас я.
Он пошел в приказную горницу и отпустил дьяка.
– Ну, Гуляй, – сказал Иван Максимович, проводив Московского дьяка, прогневался на меня государь. Да то дело малое. Иван Васильевич, Грозный царь, сколь на батюшку гневен был, как Ермак на Сибирь походом пошел. А как царство повоевал да батюшка ему тем царством челом побил – чествовать почал. Покуль Семейко на Москву поедет, нам отсель выбраться надобно. Но не воротимся, покуль ту самоядь чортову не поворем. Молви ты мне в останный раз, Гуляй, доброе ль то войско новое?
– Как не доброе, – сказал Лобода, одно слово – казаки. За мной на край света пойдут. Было б чем поживиться.
На счастье Ивана, с того самого дня, как он воеводу прогнал, весной потянуло. Ветры пошли теплые. Снег живо стаял. На страстной неделе подснежники пробились. В великую субботу крестьяне с опаской реку переходили, пробираясь к заутрене. В Благовещенском соборе не продохнуть было – столько народу сошлось. Не одни строгановские холопы, а и казаки пришли, вся сотня. С посада девки тоже прибежали крадучись – в собор на казаков поглядеть. Лобода, когда входил, заметил у двери Орёлку.
– Э, атаман, – сказал он, – ты куда запропал? Чего не приходил с гор кататься?
– Недосуг было, – сказал Орёлка, – лес возил.
Тут как раз в собор вошли гурьбой дворовые девки. Только Дуня шла одна позади всех. Она сразу увидала Орёлку и ласково кивнула ему.
– Э! Красавица какая на тебя поглядывает, – сказал Лобода Орёлке.
– То сестра моя, – ответил сердито Орёлка.