– Марица Михайловна, матушка, – нашептывала тем временем Феония на ухо хозяйке, медленно плывшей по среднему проходу, – гляди-ка, Дунька-то колдунья с басурманом переглядывается. То уж, ведомо, Анна Ефимовна вновь ворожит.
Марица Михайловна только вздыхала и крестилась, поглядывая на Анну.
– Неужели и в храме святом ворожит, греховодница?
Из алтаря вынесли иконы, хоругви. Священство вышло. Потянулся крестный ход. В храме опустело. Иван Максимович тронул Анну за локоть, но она только рукой махнула, не пошла за ним. Марица Михайловна поглядела и тоже с места не сошла и Феонию не пустила.
Сейчас колокола ударят. «Христос воскресе» запоют… И вдруг вместо того загудело что-то вдали, загрохотало, точно гром прокатился. Ближе – бах! бах! И колоколов не слышно, хотя не только в Благовещенском соборе, а и в семи посадских церквах начался перезвон.
Марица Михайловна со страху на колени упала, головой в пол. Потянула Феонию за полу и зашептала ей:
– Ой, чтой-то, Феона? Неужели света преставление? Архангел вострубил… Фомушка-то, Фомушка где? Покличь его, Феона. Пущай коло меня, не отходит. Он-то, ведомо, к богу пойдет. И я с им.
– Не тревожь себя, матушка, Марица Михайловна, не к тому то, – отвечала Феония. – Не иначе, как знамение то. Глянь-ка, глянь, ворожея-то наша! С крестным ходом не пошла, а тут и завертелась. Чует неладное.
Тут как раз распахнулись двери, и сразу ворвался и грохот, и перезвон, и пение «Христос воскресе», и откуда-то издали ребячьи крики: «Вычегда пошла! Лед ломает! Не ходитё-ё!»
– Мотри, мотри, матушка, Иван-то Максимыч веселый идет, радошный. А она шепчет ему чего-то. И басурман за им, мотри, ус крутит. Ох, не к добру то!
Иван Максимович подошел к матери.
– Христос воскресе, матушка, сказал он ей весело, помогая встать, – слышь, Вычегда прошла. Воистину праздник мне ноне. На святой и в путь можно.
– Ахти, батюшка! – всплеснула руками Марица Михайловна. – Вишь, как есть – наколдовала еретица. Ванюшка, не к добру то.
– Вновь надумала, матушка, – с досадой сказал Иван. И в храме-то неймется тебе.
На этот раз, хоть и постарше стал Данила и сноровки у него прибавилось, а много труднее ему было, когда отец уехал.
Иван Максимович перед самым отъездом призвал Данилу к себе в горницу, – Анна с Галкой тоже тут были, – и сказал ему:
– Мотри, Данилка, вновь на тебя промысел покидаю. Ну, памятуй лишь – не хозяин ты, а вроде приказчика старшего. Затейки все свои брось. Как при мне, так чтоб и без меня. Не то – ой, худо будет. Ведаешь меня. Тем разом спустил, ноне не помилую. Не дури, парень, спокаешься. Ну, да и взяться-то тебе нечем – казну всю с собой заберу… А еще на Степкину выдру не смей зариться. Сказал, на Москве невесту сыщу. Гляди, Данилка, останный раз тебе веру даю, – обманешь, лучше тебе на свете не жить. И матку не слухай, коль научать станет. Ты, Анна, помалкивай. Ведаю я тебя. Хоть и не перечишь, а на уме свое держишь. Погодь, ворочусь, обоих взнуздаю!
Данила поклонился отцу в ноги, а сказать ничего не сказал. Анна тоже молчала, хоть и обидно ей было слушать такие слова.
Иван Максимович уехал, а Данила не мог ни за что приняться. Все ему думалось: «Не иначе как Галка всем холопам поведал, что не хозяин я ноне». Ходил по двору, на всех поглядывал искоса, а распорядиться ничем не хотел. Уж и Анна заметила, позвала к себе Данилу и спросила:
– Ты что, Данилка, смутен стал? Все на отца гнев держишь?
– Не, матушка, промысла нашего вот как жалею. Летошний год гадал я, – батюшка охоты большой не имеет до хозяйской справы, а как я все, как надобно, налажу, он и сам рад будет. Ан, как оно обернулось, – памятуешь? А ноне и вовсе руки мне завязал. Ты мыслишь обида во мне? То бы еще с полгоря. Ты-то, матушка, и сама не ведаешь, сколь долгов у нас. Шорину на Благовещенье платиться надобно. Кабы по-моему поплатились бы. А ноне – отколь взять? А батюшке и горя мало. Про то и не вспомянул, что по весне все земли наши по Чусовой Шорину отойдут, а по иным долгам тутошние вотчины пойдут. В раззор все разорится. И торговлишка наша станет. Я было тоже налаживать почал, а ноне… Гадаешь, дожидать нас станут? Зубы-то, чай, у всех разгорелись. Не то у Шориных, а и у Пивоваровых и Гогуниных. По нашему следу пойдут. Останный кусок из горла вырвут. Станут поминать, – были-де именитые люди, первые по русской земле гости, а ноне-де из последнего тянутся. Эх, матушка, зря и говорить-то почал! Сердце лишь растревожил. А помоги все едино неоткудова ждать.
Анна сидела молча. Потом подняла голову, посмотрела на Данилу и сказала:
– Все ты ладно рассудил, сынок, одно лишь запамятовал.
Данила посмотрел на мать с удивлением.
– Чего запамятовал-то, матушка?
– А то, что не один ты в том деле хозяин.
– Эх, матушка! – с досадой сказал Данила, – как чай, запамятовать? Сколь разов про то батюшка поминал да кулаком вколачивал. Не запамятуешь.