– Вишь, что помянул. Гадаешь, и ноне робенок. Не. Вырос. Ну, некогда мне твои молки слухать. Неси ключи. Пойду в повети, скажу, что брать стану.
– Данила Иваныч, – просил Галка, – богом молю! Не тронь запасу.
Данила схватил Галку за плечо и потряс его.
– Ты чего!? Верховодить мной гадаешь? Подь, сказываю, бери ключи. Не то тотчас Юшку крикну, отодрать велю.
Галка не верил. Думал он, только. Не может статься, чтоб на старика руку поднял.
– Батюшка, – начал он, – Дани… – да взглянул на Данилу и смолк.
У Данилы лицо потемнело, ноздри раздулись. Ни дать ни взять Иван Максимович.
Галка охнул даже. Не договорил, пошел к поставцу и вынул тяжелые ключи.
– То-то, – сказал Данила. – Ну, веди в повети, где сосуды, а ввечеру счета мне все спишешь.
Анна Ефимовна сама посылала Данилу на Пермь, а когда он уехал, заскучала. Сама бы она не сказала, что переменилось. Только не так все стало. Данила везде завел новые порядки. И не плохие порядки, а только беспокойно было с ними. Каждый день приходили к Анне приказчики, жаловались на холопов – работают плохо, не слушают, озорничают. Анна и сама замечала, когда ходила по двору, что холопы глядят искоса и поклоны отдают нехотя.
Раз вечером пришла к ней Фрося и начала говорить:
– И чего тебе, доченька, за хозяйством так убиваться? На то приказчики. Не бабье то дело. Вон Иван Максимыч сколь борзый был, и то по кузницам да по варницам не совался. То уж Данила Иваныч горазд прыток. Ну, тому в охотку, молод еще. А ты в летах уже, – еще, не ровен час, обидит кто. Народ ноне озорной, особливо вольные. А уж после казаков тех вовсе разбаловались. Не было б беды.
– Чего каркаешь, старая? – сказала Анна Ефимовна. – Чай, я хозяйка. Коль нет Иван Максимыча да Данилы Иваныча, кому ж и смотреть, как не мне?
– Да, вишь, обижаются больно на Данилу Иваныча. Сильно-де работой прижал. Уморил вовсе. И едово хуже, и спать-де вовсе не дает. А ты по его все. Мотри, не обидели б тебя. Боязно мне.
Анна Ефимовна рассердилась.
– Молчи, мамка, – сказала она, – разленились холопы, то и не по сердцу, как доглядывают за ними. Не бывать тому, чтоб я холопей оберегаться стала. Они пущай хозяйки опасаются. Сколь пуглива стала, Фроська, не плоше Марицы Михайловны!
– Ой, и я-то, старая, запамятовала вовсе. Феония давече заходила, молвила: свекровушка-де твоя побывать велела к ней.
– Чего ж сряду не сказала? Гневаться будет. Чего ей надобно?
Анна Ефимовна встала и нехотя пошла к Марице Михайловне. Знала она, что свекровь не любит ее. Видно, случилось что-нибудь, коли позвала.
Марица Михайловна встретила Анну в тревоге.
– Аннушка, – сказала она, – беда нам, прогневили мы, знать, господа. Ума не приложу, что и делать. Данилушка-то сплыл. Чует мое сердце, не вернуться ему.
– Чего ж такое, матушка? – спросила Анна. – Аль Фомушка что молвил?
– Не, не Фомушка. Ох, не в силу мне. Саввушка, подь, поведай Анне, что тебе Иона открыл.
Тут только Анна заметила, что у дверей, прислонясь к притолоке, стоял худой монах с черной бородою. Все в горнице глаз с него не сводили: и Феония, и Агаша, и сенные девки. Все сбились в кучу, словно стадо овец, и со страхом смотрели на инока. Только Фомушка сидел на полу и раскладывал щепочки.
– Какой Иона, матушка? – спросила Анна.
– Аль не ведаешь? Благовещенского собора дьякон.
Монах шагнул шага два, стал перед Анной, уставил на нее черные глаза и заговорил глухим отрывистым голосом:
– Иона к богу прилежит. Дьяконица померши, он от мира уйти тщится. Соблазн в миру. Хошь бы и в соборе тож. Отца-настоятеля взять. Духовного звания, а все мирским норовит. Наипаче богатеям. Мирские дары емлет, а о душах не печется. Страх божий забыл. Знамения не зрит. Участились ноне знамения. Гневен бог господь.
Монах поднял руку и потряс ею. Глаза у него сверкали. Марица Михайловна громко вздыхала.
– А какие знамения? – спросила Анна.
– Не ведаешь? Собаками люди лают. Козлами блекочут. Сороками стрекотят. За грехи то. Во святую обитель и то грех проник. У нас старец Измаил хвостить почал. Смуту меж братией завел. Благо, отец игумен строг, не спущает. Кто соблажнится, посохом биет нещадно, и огнем в груди тычет, и разными пытками пытает. Укрощает плоть. Непокорных в железа сажает.
– О-О-Оx, святители, – вздохнула Феония, – братиев-то?
– Чего скулишь? – обернулся к ней Савва. – Кто соблажнился, тот сатане брат.
– Саввушка, – умильно заговорила Марица Михайловна. – Молви Аннушке, кое новое знамение поведал тебе Иона.
– Грозное знамение. Беда дому сему и всем, яже в нем. Открылся мне Иона. Смутился дух его. В ночи, как спать полегли все, восстал Иона и пошел в собор. Макриде святой свечу затеплить диаконице обещался. Лишь вступил в притвор храма, зрит диру черную отверстую и оттуда чепи бряцание и глас дальний глуховитый:
«Покайтесь! Покайтесь! Обличу убойцу!»