Страх объял Иону, и он обратился вспять. Помолился и спать возлег. А в ночи диаконица Макрида ему явилась. Укоряла горестно, что обета не выполнил. Темно ей в нощи, как у святой Макриды свеща не возжена. В другую ночь вновь Иона в храм пошед. И вновь диру узрел и чепи бряцание, и глас воззвал: «Обличу убойцу! Главу сыму! Разорю хоромы его! Взыщу долг его!» Ринулся тут Иона из врат и на паперти пал, и до свету, как неживой, лежал. А наутро, пришед ко мне, поведал о знамении сем и изрек, что призывает его господь к покаянию. С той поры положил Иона в сердце своем – от мира отречься и святое пострижение принять.
Марица Михайловна давно плакала, Феония всхлипала, девки сенные тоже.
– Матушка, – сказала Анна, – чего ж убиваешься? То знамение Ионе было. Иона пострижение примет, в обители все грехи свои замолит.
Монах строго посмотрел на Анну.
– О, дщерь маловерная! – сказал он. – Не зришь знамения божия. А про какие хоромы глас вещал. Едины хоромы тут – строгановские хоромы. С кого долг взыщется? Кто много имеет. Ране страх божий в хоромах сих жил. Многие дары обители святой слались. А ноне оскудела десница дающего, и милосердие божее оскудеет. Ох, горе дому сему и владыкам его! Коли не принесут покаяния и не отверзут щедрот своих. А аз грешный, отрясу прах от ног своих и покину делающих злая.
Монах повернулся и шагнул к двери.
Марица Михайловна протянула к нему руки и пыталась встать. Она вся ослабела от страха и не могла подняться с лавки.
– Саввушка, – воскликнула она дрожащим голосом. – Не покинь ты нас. Научи нас, как избыть беды. Тебя господь разумом одарил. Не остави. Слезно молю тебя!
– Не мне молись, – гремел монах. – Богу молись! Покайся! И ты покайся, маловерная! – обернулся он к Анне. – Не то разорит господь хоромы ваши и сокровища в прах обратит. И будете вы, как Иов многострадальный, черепками гной из гнойниц выскребать.
Старуха громко зарыдала. Потом вдруг она спохватилась, подняла голову и вскричала:
– Феона, Феона, возьми ключ, открой поставец, что у изголовья у моего. Укладка там малая серебряная чеканная. Подай сюда!
Феония быстро побежала, открыла поставец и достала укладку.
– Подай, подай сюда! – торопила Марица Михайловна.
Феония подала укладку, а сама так и прилипла к полу, не могла глаз от нее отвести. Монах тоже остановился и ждал. Марица Михайловна отомкнула маленьким ключом укладку. Там так и засверкали камни – яхонты, изумруды, жемчуг, бирюза. У Феонии даже руки задрожали, когда Марица Михайловна стала перебирать камни. Фомушка тоже подполз и заглядывал в укладку.
– Фомушке камушка, – бормотал ой, – ясненького камушка.
– Погодь, Фомушка, погодь, – говорила Марица Михайловна.
Наконец, она нашла то, что искала, – жемчужное ожерелье с большим изумрудом посредине.
– Вот, Саввушка, – сказала она, – по усердию моему. Прими, Христа ради, Иову многострадальному на икону. Може, он на нас воззрит. И ты, Саввушка, помолись за нас, грешных. Може, и помилует нас господь по молитве твоей.
– Рука дающего не оскудевает, – сказал монах, глядя на укладку. – Новую икону поставили мы в обители, Даниилу святому. Не украшена лишь.
– Даниилу? – заторопилась Марица Михайловна. – Данилушкину заступнику? Ох, надобно украсить, надобно.
Марица Михайловна отобрала пять крупных бурмицких зерен и подала монаху. Тот вынул кошель и положил в него то и другое.
Феония громко вздохнула. Фомушка заплакал.
– Фомушке камушка, Фомушке!
Марица Михайловна выбрала небольшой яхонт и дала его Фомушке.
– Прими, божий человек, – сказала она. – Не потеряй, мотри, Фомушка!
– Еще Фомушке, – бормотал тот и тянулся к укладке.
Феония не выдержала.
– Почто даешь, государыня? – прошипела она, – потеряет Фомушка. Экое богачество!
– Прах то земной, – сказал монах. – На небесах ищи сокровища.
Феония со злобой посмотрела на монаха и присела на пол около Фомушки. Он подбрасывал яхонт, ловил его и громко смеялся.
– Мир дому сему! – сказал монах и пошел к двери.
На этот раз недолго ездил Данила. Воротился на самого «Петра и Павла»[43]. Ладей с собой привел целый караван. Расторговался и соль весеннюю привез.
Анна Ефимовна точно из повети душной вышла, как услыхала, что на Вычегде завидели ладьи. Кроме молодого хозяина, некому. Анна велела на стол скатерть камчатную постлать, меду к обеду достать, браги.
Очень обрадовалась Анна.
Данила прибежал прямо к ней, обнял, расцеловал, а потом вспомнил и засмеялся.
– Ох, – сказал он, – прости, матушка, поклон-то и забыл отдать!
– Ладно, – сказала Анна, – сказывай, хорошо ли ездил?
– Враз и не скажешь, матушка, – ответил Данила, – плохого нет, расторговался нехудо. И с дядьями видался. А чего мы с ними надумали, про то посля скажу, ввечеру лучше. Пойду бабке поклонюсь, а то разгневается. Да и в собор заглянуть надобно, поклон положить.
Анна не перечила, хоть и думала, что вряд ли бабка у парня на уме, да и в собор в будний день ни когда он не хаживал.