Данила схватился за шею: поверх рубахи остался у него соболий ворот от кафтана. Он даже ногой топнул с досады. Сорвал ворот и бросил на землю.
– Чего кидаешь, Данила Иваныч, сказала Устя, – к иному кафтану сгодится, коли тот негож. Ну, прощай покуда, Данила Иваныч, я пойду. Не хватилась бы мамка.
– Устинька, да что ты! – взмолился Данила, – да я и не сказал тебе, на что звал-то тебя. Все тот кафтан проклятый. Погодь хоть маленько.
– Не, Данила Иваныч, не проси, боязно мне. Ну, как батюшке мамка молвит, – убьет он.
– Чего ж вышла, коли так? – сказал Данила нахмурясь.
– И то каюсь. По грамотке лишь по твоей… пожалела.
Данила кинулся к Усте, обхватил ее за плечи, но Устя ловко вывернулась от него и сказала: – Не замай, Данила Иваныч, чай, я отецкая дочь, не непутевая какая.
– Устинька, да я… аль я что?.. – испугался Данила. – Я б тотчас сватов заслал, да гневен больно Степан Трифоныч на батюшку, – не отдаст.
– Нипочем не отдаст, – сказала Устя. – Лучше, молвил, убью.
– Как быть-то, Устинья Степановна? Хошь – увозом увезу?
– Что ты, что ты, Данила Иваныч! Сором то на батюшку.
– Мой батюшка тож не велит, да я не погляжу, – сказал Данила угрюмо, – а ты – не люб, видно, то и не хошь.
– Вишь ты, Данила Иваныч, то и не люб, а сам и не попытаешь, сказала Устя с укором.
– Устинька, да что ты! крикнул Данила. – Сама ж сказала… да я… тотчас сватов зашлю.
– Не, и говорить не станет батюшка. Сказывал – взашей выгоню.
– Вишь. А ты говоришь – пошто не попытаю?
– Не про сватов я. Батюшка любит, чтоб с почетом до его… А ты… не зайдешь николи, не почествуешь.
– Чего ж не почествовать, с охотой я. Тотчас на Пермь еду я. А как ворочусь, то и приду, почесть принесу. Одно лишь – а как ране просватает? То и звал тебя, Устинька. Дождешь, что ль? На дворе за домом вдруг залаяла собака. Устя испугалась.
– Ой, пусти, Данила Иваныч, как бы батюшка не пробудился.
Данила крепко обхватил Устю за плечи.
– Не пущу, коль не молвишь, дождешь, аль нет, как с Перми ворочусь?
– Дождусь, – сказала Устя, вырываясь, – пусти Данила Иваныч, пусти, боязно мне. Дождусь я. Данила еще крепче притянул к себе Устю, поцеловал ее и отпустил.
Устя вырвалась и кинулась к дому.
– Не обмани, мотри, – крикнул ей вслед Данила – Дождись!
– Коль не сильно долго, – ответила со смехом Устя и взбежала на крыльцо.
Данила открыл было рот, но Устя уж скользнула в дверь и тихо притворила ее за собой. Данила постоял еще немного, поскреб в затылке, покачал головой и пошел к тыну. Кафтан все еще болтался на том же месте. Данила схватился за него, подтянулся наверх, с досадой сорвал кафтан с бревна, бросил на другую сторону тына и сам соскочил.
Данила шел домой и думал – хоть вовсе не ложиться. Ночь короткая, до сна ли ему. А как лег на лавку – как в воду.
Данила открыл глаза, а на дворе уж шум, железо лязгает. Он велел с вечера вынуть кое-что из амбаров – гвоздей, болтов, клещей – взять с собой в пермские варницы. Солнце уж высоко было. Данила вскочил скорей и натянул сапоги. Точно крылья у него за ночь выросли. «Не страшно ничего. Все уладится», подумал он. И дядьям он покажет, что не плохой хозяин. Данила пошел к Анне. Она подивилась, как взглянула на него. Точно не тот Данила. Вчера еще стариком глядел, а ныне глаза веселые, и весь так ходуном и ходит.
«Вот, – подумала она, в час, видно, добрый совет дала про дядьев-то…»
А Данила обнял ее и сказал:
– Ну, матушка, наутро и в Пермь. Чего долго думать. Тут ты и без меня справишься. А?
– Справлюсь, сынок. Для чего не справиться, не впервой.
– А я что надумал, матушка, – сказал Данила, хоть только сейчас та мысль ему в голову пришла. – Чего я с пустыми руками на Пермь поплыву, не ближний свет. Больно мне охота пушнины наменять. Хоть и не столь много, как думалось.
– А на что ж менять станешь, Данила?
– А у нас в амбарах да в поветях не мало товару всякого хранится. Своего, не купленного. Ширинки, что девки ткут, кружева попроще, кубки оловянные, пуговицы финифтяные. Вогуличи до тех товаров больно лакомы.
– Что ты, Данилушка, – сказала Анна, как без батюшки те товары тронуть? Памятуешь, что наказывал-то он. Осерчает пуще, чем за казну тем разом.
– Э, матушка, казна батюшке на поход надобна, а те товары на что? Чай, и не вспомянет про их. Нет, и не говори лучше, надумал я так. Что товару без пользы лежать?
Анна только головой покачала. А Данила уж кивнул ей и пошел Галку разыскивать. Как сказал Данила Галке, что он хочет взять, тот сильно испугался.
– Бог с тобой, Данила Иваныч, – сказал он, – и думать не моги. Аль то мочно?
– Чего же не мочно? – спросил Данила, нахмурясь.
– Иван Максимыч наказывал, все чтоб как при ем. Не смею я с поветей аль с амбаров что выдать.
– Как смеешь мне так говорить, холоп! – крикнул Данила. – Аль не холоп ты? Что велю, то и повинен сполнить.
– Не мочно, Данила Иваныч, не неволь.
– Да ты и впрямь перечить мне вздумал! Разбаловал тебя батюшка.
– Данила Иваныч, – сказал Галка, – дитей тебя на руках нашивал, кубки да чашки чеканные в поветях показывал.