Галка молча взошел на крыльцо. За ним Панька с Юшкой вели Данилу. На губе у него была кровь, лазоревый кафтан висел клочьями, ворот на снегу валялся. Иван шел за ним.
– Кланяйся гостям, жених, – сказал он, переступив порог, благодарствуй за честь. – Ноги ему там свяжите, – приказал Иван и вошел следом в сени.
Дружки столпились кучей в заднем углу. Всем не по себе было. Иван взглянул на них, усмехнулся и сказал:
– Ну, гости дорогие, не прошены пришли, не провожены вон пошли!
Парни молча, толкая друг друга, выбрались из сеней, нахлобучивая находу шапки.
Иван круто повернулся и поглядел на Анну. Он сразу ее заметил, но не подавал вида. Анна шагнула к нему и поклонилась в ноги.
– Вновь напрокудила? – проговорил Иван Максимович негромко.
Анну всю точно морозом обдало. Она промолчала.
– Свадьбу без меня играть затеяла! Тем разом помиловал, ноне не жди. Пошла в опочивальню. Ране с холопами разделаюсь.
Анна повернулась, не сказала ни слова и пошла в свою горницу.
Иван хотел выйти на крыльцо, но тут из других дврей вышла Марица Михайловна с Усовым.
– А, Нил Терентьев! – сказал Иван Максимович. На мать он и не посмотрел. – Ты тут, надо быть, намест отца? Невесту сыну высватал? Спасибо на том! Да вишь, не к месту послуга твоя. Пущай нной кто тот товар берет. Нам не к лицу облезлый мех покупывать.
– Пошто порочишь девицу, Иван Максимыч? – сказал Усов, – Устинья Степановна всем взяла – и лицом и обычаем.
– Ну и сватай, коли так, за своего Кузьку, – перебил его Иван Максимович. – А нас не замай.
– Ванюшка, – заговорила Марица Михайловна. Почто гневаешься? То господня воля. Фомушка молвил. Утица.
– Э, матушка, вновь ты с дурнем со своим. Сгоню со двора дармоеда. Прощенья просим, Нил Терентьев, обернулся он к Усову.
– Прости и ты, Иван Максимыч, – сказал Усов, – попомним, как Строгановы гостей чествуют да за послугу благодарствуют.
– А тебе б, Нил Терентьев, меж отца с сыном не встревать да самовольству не потакать.
– Ладно, Иван Максимыч, спасибо за наставленьи. Молод еще стариков учить. Бог даст, и своим умом проживу.
Усов сердито повернулся, застегнул шубу, надел шапку и вышел из сеней.
Иван постоял немного, на мать и не взглянул, и тоже прошел на крыльцо.
Во дворе все еще толпились холопы – домашние и приезжие. Никто не смел уйти. Казаки тоже стояли у лошадей, ждали, что будет. Иван, как вышел, так и загремел сразу:
– А! Стервецы! Запамятовали, кто хозяин! Обрадовались! Новые кафтаны понадевали! Ладно, и новые скинуть мочно… Эй, казаки, хватай их всех по череду, пори. Неустройка, тащи козлы. Плети, чай, у самих есть.
Казаки топтались на месте, поглядывали то на холопов, то на хозяина. Hеустройка притащил козлы.
– Ну! – крикнул Иван, сжимая кулаки. – Не слухать! Расчет получить хошь? Не станете пороть, расчета не будет. Так и знайте. Вон старика тащи первом. – Иван указал на вышедшего из сеней Галку. Три десятка с него хватит.
– Иван Максимович! – крикнул Галка, – твое же добро берег, ровно пес.
– Пес и есть. Как смел Данилку слухать! Не давал бы запасу нипочем. Ложись, не то лишку накину.
Два казака взяли Галку за плечи и не спеша повели к козлам. Они еще думали, не отменит ли хозяин.
– Мотри, не смей норовить! – крикнул Иван Максимович. – Не жалеть плетей, сам глядеть буду.
Галке седьмой десяток пошел. Лет тридцать уж он плетей не пробовал. Казаки, и те отступили, как сдернули с него кафтан и рубаху и увидели желтую сухую кожу. Но Иван Максимович не дал им раздумывать – он кричал, грозил, торопил, и Галку привязали к козлам. Сначала казаки стегали точно нехотя, но как только показалась первая кровь, они сразу озверели. Хлестали без памяти. На двадцать третьем ударе Галка и кричать перестал. Иван Максимович крикнул: «Хватит!» Галку сняли с козел.
За ним пришел черед Федьки, потом других приказчиков, ключника, поваров, сторожа. Казаки не жалели плетей, и рук не жалели. Все стали точно пьяные. Толпой обступили козлы, красные потные, рвут плети друг у друга из рук. Крутом козел весь снег кровью забрызгали. Старики тут же на дворе отлеживались. Бабы ревели над ними в голос, причитали. Кто помоложе, убегал к себе, как только казаки спускали с козел. Когда двадцатого холопа снимали с козел, Иван махнул рукой и сказал:
– Будет, иных на завтра оставим. Эй, бабы, накормить казаков и вина по чарке им выдать. Сам повернулся и пошел в сени.