Анна все ходила из угла в угол по своей горнице. Страх на нее нашел. Со двора нет-нет крик донесется. Иван холопов порет. Не за себя она боялась, хоть и знала – не втолкуешь теперь Ивану, что не она затеяла ту свадьбу. За Ивана же и боялась. Что-то станется с ним? Все сошлось – и извет, и знамение, и челобитная государю. Все на него ополчились, а он еще гостей разогнал и свадьбу расстроил. Теперь и Данила и воевода рады будут извести его. Посадских – и то всех изобидел. А тут еще извет тот. В убойстве смертном. И глас в соборе. Господи! Как оборонить Ивана? Настанет ночь, а воевода соберет посадских и придет к ним во двор. Пустят холопы, злы они на Ивана. И в дом проведут. Заберет воевода Ивана сонного и отправит в колодках на Москву. Вот оно, знамение-то. Снимут ему там голову! Ему сказать слушать не станет. Все равно что пьяный он теперь. У кого ж помоги искать?
– Казак! – вдруг подумалось Анне. – Лобода! Иван его другом звал. И тот за Иваном на край света пошел, – верно, любит. Его позвать. Может, присоветует что, защитит Ивана.
Анна быстро подошла к двери и заглянула в первую горницу, – нет Фроси, никого нет. Она прошла горницу, отворила дверь в сени. Со двора сразу крик донесся.
«Ох! – подумала Анна, – порет все Иван холопов».
Оглянулась она – пусто и тут. Нет, сидит кто-то на лестнице в светлицу. Темнеть уж начинало. Анна шагнула к лестнице.
– Дунька? – спросила она. – Ты чего тут?
– К тебе шла, государыня, прошептала Дунька, – не посмела… Освободил Галка Орёлку и иных, как Данилу Иваныча в поветь свел…
Анна слушала, как во сне. Она совсем забыла про варничных рабочих, да и о Даниле не вспоминала.
– Ну и ладно, коль свободил, – сказала она, – чего ж ревешь-то?
– Прибег ко мне на скотный двор Орёлка, – бормотала Дуня, – не в себе вовсе. Кричит: «Засек Галку до смерти хозяин. Помер, как батька. Не стерпеть мне… я-де…» – а там убег… боязно мне… Неужли пороть его будут?
Но Анна не слушала ее.
– Отживет Галка, – оказала Анна. Потом помолчала немного и заговорила опять: – Слухай меня, Дунька, ведаешь казака того, полковника, что с Иваном Максимычем ездил?
Дунька вдруг вспомнила заутреню и покраснела.
– Ведаю, Анна Ефимовна, – сказала она робко.
– Надобно мне его повидать. Безотменно надобно. Коль ты его сыщешь и ко мне проведешь, выпрошу твово Орёлку с варниц взять в горницы. Мотри лишь, черными сенями проведи, чтоб не проведал никто. Не в мои горницы, а в Максимовы, дождусь я там.
Дунька быстро убежала, а Анна Ефимовна пошла в свои прежние горницы, где со смерти Максима Максмовича никто не жил.
Только что она ушла, дверь по другую сторону сеней притворилась, – Анна и не заметила, что та дверь была неплотно заперта, – хлопнула другая дверь, и в горницу к Марице Михайловне вбежала Феония:
– Матушка, Марица Михайловна, вот уж ноне попалась греховодница! – заговорила она, еле переводя дух, прямо в силок так сама и сунулась.
– Ох, не таранти ты, Феона, неможется мне ноне, – сказала Марица Михайловна. – Иванушка-то и не поглядел на меня. Осерчал вовсе. Анна-то, видно, не зря на Данилушку гневалась. Вишь, на ее руку все и оборотилось. Вновь Ванюшка к ей прилепится.
– Ах-а-ах, матушка, государыня, – заверещала Феония, кабы знала ты, кабы ведала, чего усмыслила ворожея та. Ой, кабы своими ушами не слыхала, сама бы не поверила.
– Ну, сказывай уж, скорее лишь, – нехотя сказала Марица Михайловна.
– Государыня, – заговорила Феония медленно, слово за словом. – Тотчас Дунька поведет самого того басурмана в горницы Максим Максимыча, а Анна Ефимовна там его дожидает.
– Ой, да чтой-то ты! Не может того статься! – крикнула Марица Михайловна.
– Государыня, – снова заговорила Феония побыстрей, – хошь тотчас икону богородицы-троеручицы сыму, на ей заклянусь. Чтоб мне света божьего не видать николи, чтоб с места мне не сойти, чтоб скаредной смертью помереть! Своими ушами слыхала.
Марица Михайловна сидела, как пораженная громом.
– Государыня, – не унималась Феония, – коли упустишь ведьму, изведет она весь строгановский корень. А коль наведешь Иван Максимыча, – ну уж не быть ей тогда живу.
– Как быть-то, Феона? – пробормотала Марица Михайловна.
– Я, стало быть, вновь в сенях караулить стану, – сказала Феония, может, он уж там с ей колдует, я у тех дверей послухаю. Вишь, темнеть почало. Иван Максимыч, стало быть, в сени воротится, я тотчас тебя упрежу. Ты выдь да и укажи ему.
– Ну, иди, Феона, а я помолюсь тем часом Ивану юродивому, чтоб укрепил он меня во спасение.
Не успела Марица Михайловна двух молитв прочитать, как опять вбежала Феония и заторопила ее:
– Матушка, Марица Михайловна, подь скорея. Там они, греховодники. Только лишь провела его Дунька, а тут Иван Максимович с крыльца идет. К столу подошел, стал вина наливать, а я за тобой. Поспеши, государыня, не ушел бы.
Феония подхватила Марицу Михайловну под руку и потащила ее к дверям. Марица Михайловна кряхтела и охала, но послушно ковыляла через первую горницу к сеням.