Данила сильно боялся: вдруг засыпало выход? Погибать им всем тут. И Устю не повидать боле. Он шел вперед, спотыкался об камни, скользил, а впереди все было черно. Кое-где земляной потолок так низко спустился, что приходилось пробираться чуть не ползком. Потом опять становилось просторней. Но вот впереди точно посветлело. Данила поставил фонарь на землю и побежал бегом. Все светлей, светлей.
Чего же светится? – подумал он. – Ночь ведь была, как загорелось. Неужли день уж? Да и свет красный. Неужли и тут пожар? Чему ж гореть-то? От дома далеко ушли. На свету замелькали какие-то ветки, дальше и не пройти. Кусты. Нарочно, верно, дед посадил, чтоб с берега не видно было хода. У Данилы все руки были обожжены, а тут он еще в кровь их ободрал, ломая ветки. Все-таки продрался, выскочил.
– Варницы! – крикнул он сразу.
На другом берегу Солонихи, за леском, варницы горели, точно свечки. Многие догорали уже, а работников никого не видно было.
– Подожгли, окаянные, – сказал Данила сам себе. – Перекинуться неоткуда. Он, и собор горит! – крикнул он, оглянувшись.
Рядом с ним стоял Фомка и смотрел туда же.
– Не горит. Светится лишь, – сказал Фомка непривычным голосом.
Данила с удивлением посмотрел на дурачка.
– Вишь ты! Разобрал, – сказал он.
Фомка сразу съежился, присел на корточки, стал подкидывать в горсти снег, бормоча:
Но Данила уже забыл о нем. Он помогал ключнику протаскивать через кусты стонавшую бабку. За ней в широкий пролаз одна за другой высыпали девки, и наконец показались Иван с Галкой и Анна с Фросей.
– Батюшка! – крикнул Данила. Оба они точно и забыли про вчерашнее. – Собор, гляди, не загорелся бы. Бежим скорее.
Иван, не глядя, свалил Галку на снег и крикнул Анне:
– За матушкой присмотри.
А сам с Данилой стал продираться мимо тына к площади. Когда выскочили они на площадь, сразу весь собор открылся. Он не горел. Только зарево от хором ярко светилось на нем.
На площади шумела толпа. Иногда вырывался чей-нибудь вскрик.
– Головни заливай! – надсаживался кто-то, – должно быть, воевода.
– Ведра тащи!
– Воды отколь?
– Снегом мочно, – отзывались голоса.
Издали доносился треск и гул пожара. Иван и Данила, оборванные, грязные, с ободранными в кровь лицами, выбежали на свет.
– Хозяин! Данила! – раздались испуганные голоса. Мать честная! С нами крестная сила. Не сгорели! Отколь бегут-то? С Солонихи?
Люди шарахались от них, точно от выходцев с того света.
Иван, сжав кулаки, прямо бросился на толпу.
– Подожгли, душегубы! – кричал он. – Гадали – живьем сгорим, дьяволы! Головы срублю! В желез их убойц! Воевода, вели вязать!
Иван кинулся к воеводе, забыв все ссоры.
Но в эту минуту в соборе на строгановском крыльце распахнулась дверь, и показался освещенный заревом человек. На плечах у него лежала широкая деревянная колодка. Голова, обросшая волосами, покачивалась посредине, седая борода сталась по колодке и свешивалась с нее вниз. По бокам из колодки торчали руки.
Толпа замерла.
Иван схватился за голову и громко крикнул:
– Афонька!
– Признал, – сказал колодник глухо, точно заржавленным голосом, пятый год на чепи держишь[47].
Толпа все молчала. Иван метнулся к воеводе.
– Вели увесть! Скаженный! Аль не видишь? То и на чепи держал, – кричал он.
– Лжа то, – заговорил опять колодник, – не моги тронуть. На колодке на сей извет тебе писал[48], – повернулся он к воеводе пошевелил скрюченными пальцами. – Пошто не послухал? А ноне не моги тронуть.
Колодник все повышал голос. Толпа слушала, окаменев.
– Взывал я из темницы своей, из подцерковья. Покаюсь! Миру покаюсь! Убойцу обличу! Ноне час настал.
Иван опять рванулся.
– Вели молчать! Скаженный то!
– Стой, Иван Максимыч, – сказал воевода. – Не твоя справа. А ты, Афонька, погодь. Пожар тотчас тушить надобно. Чего стали, черти! Заливай головни.
Толпа зашевелилась, но никто не тронулся с места.
– Ништо! Затихает пожар, – послышались голоса, – пущай молвит! Не замай. Молви, Афонька!
– Слухайте, православные, – заговорил снова колодник. – Грешник я великий. За грех стражду. Убойца я. Ноне миру винюсь.
Колодник тяжело рухнул на колени и стукнулся колодкой об мерзлое крыльцо. За ним показался соборный сторож. Он помог ему подняться. Колодник шагнул вперед. Забрякала железная цепь, – конец ее держал сторож. Афонька выпрямился, точно вырос, и затряс кистями рук.
– Покаялся я, а тотчас обличу. Не своей я волей душегубом стал. Вон он, убойца смертный! Глядите, православные!
Иван Максимович сорвался с места и ринулся на крыльцо.
– Лжа то! – кричал он. – Скаженный он! Не слухайте. Молчи, смерд!
Но толпа зашумела. Бросились за Иваном, схватили за руки, за кафтан и потащили вниз со ступенек.
– Стой! Слухай! Не трожь! – кричали голоса. Молви, Афонька, не дадим.
Колодник опять заговорил, и сразу настала тишина. Только вдали слышно было, как трещат и рассыпаются бревна.
– Смертный убойца! – говорил колодник, – великий грешник перед господом. Брата родного убил Иван Строганов!