— Ну, как вы пережили утреннюю грозу? — спросил он. — Ну, гроза!.. С детства я не помню такой грозы.
— А вы знаете, я самое страшное проспала. Когда проснулась, сияло уже солнышко и гром погромыхивал где-то далеко-далеко, — простодушно призналась Софья.
— Крепкий у вас сон. Завидую! — засмеялся Максим, продолжая присматриваться к Софье и думая: «Правду Марина про неё говорила: необыкновенная она».
— На сон не жалуюсь! — усмехнулась Софья. — Но бывает и так: не спится, хоть глаз коли, и будит не то что гром, а шелест листвы под окошком.
— О! Это плохо… В таких случаях убегайте скорее от бессонницы в природу. По личному опыту знаю…
— Это не всегда возможно.
— Представляю…
То, что Максим не начал разговора сразу о деле, угадав её затаённое волнение, тронуло Софью. «Умница он! Другой бы сразу с ножом к горлу: «Докладывайте», — отметила она про себя.
— Вы, вероятно, удивлены моим визитом к вам? — спросила Софья, чувствуя, что ей самой надо заговорить о главном.
— Как вам сказать?.. — замялся Максим. — Пожалуй, что нет. Я ведь о вас многое знаю от сестры.
— Ну, тем лучше, — сказала Софья. — Это меня избавляет от некоторых излишних пояснений.
Она вдруг почувствовала такое доверие к Максиму, что её нисколько не испугало бы, если б пришлось заговорить и о своей любви к Алексею.
— Я пришла просить у вас помощи. Может быть, я должна была пойти к кому-нибудь другому, тогда извините меня.
Она опустила свои мягкие бархатистые глаза, и подбородок её задрожал. Максим понял, что её приход потребовал от неё усилий над собой и этому, вероятно, предшествовали какие-то долгие и нелёгкие размышления.
— Я слушаю вас, — переждав несколько секунд, сказал Максим.
Эти секунды молчания Софья оценила. Ей было тяжело начать сразу.
— Вы торопитесь? — Она обеспокоенно взглянула на Максима.
— Нет, нет, пожалуйста.
— Тогда я буду говорить подробнее. — И она опять посмотрела на Максима, желая убедиться, в самом ли деле он готов слушать её.
Максим сидел, опёршись щекой на руку. В позе и особенно во взгляде его серых глаз было такое спокойствие, что она невольно подумала о себе: «Волнуюсь, порю горячку, будто произошло что-то неслыханное».
— Вы, вероятно, знаете, что я по образованию историк, — сказала Софья.
— Мне рассказывала сестра.
Максим чувствовал, что Софье трудно говорить, но ему хотелось понять её как человека, и он ничем не старался облегчить её затруднений. Не так уж мало он знал о ней по рассказам Марины.
Софья наконец успокоилась. Не спеша, она подробно рассказала Максиму о поисках уваровского акта, о разборке церковного архива, о загадочном анализе улуюльских руд в литейне купца Кузьмина, о находках Краюхина, которые пока не поддались разгадке, и, наконец, о своём желании поехать в Улуюлье немедленно.
Максим выслушал её, не перебивая. Всё, что она рассказывала, он знал, но Софья все эти события окрашивала своим заинтересованным отношением. И это-то было особенно дорого Максиму.
— Кажется, ваш отец не очень верит в возможности Улуюльского края? — осторожно спросил Максим, когда Софья умолкла.
Глаза Софьи стали страдальческими.
— Теперь он отмалчивается. Его озадачили находки, — сказала Софья торопливо, и Максим понял, что ей не хочется задерживаться на этом вопросе.
— А в Краюхина вы верите? Не думаете, что он может остаться ни при чём? — всё так же осторожно спросил Максим, внимательно наблюдая за Софьей.
Её щёки зарделись, из глаз брызнули сияющие лучики, и он почувствовал, что душа её встрепенулась, как лист на дереве при порыве ветра.
— Вы знаете, Максим Матвеевич, — Софья впервые назвала его по имени и отчеству, — когда Краюхин опирался на одну лишь карту своего отца и показания краеведов, я очень, очень боялась за него. Мне временами казалось: он рискует, не имея оснований на успех. Но теперь у меня никаких колебаний не существует. Загадки мы разгадаем, и это принесёт нам новые подтверждения. Как-никак лук спущен, стрела — в полёте.
Последние слова Софья произнесла энергичным тоном, пристукнув крепко сжатым кулачком по столу.
Сам для себя Максим делил всех людей, с которыми встречался, на две категории: «борец» и «неборец». Это деление выражало его внутреннее отношение к человеку — не более. Но в то же время, как компас помогает следопыту держаться верного направления в самых глухих таёжных дебрях, так это чувство помогало Максиму чутко разведывать свойства людские, познавать, каков в человеке запас его творческих сил, угадывать степень устойчивости против встречных потоков жизни.
Столкнувшись с глазу на глаз с Софьей, выслушав её сбивчивый рассказ о себе, Максим понял, что в своих представлениях о ней он был во многом далёк от истины. Со слов сестры, Софья рисовалась ему безвольной профессорской дочкой, вялой, кроткой, неспособной на самостоятельные решения.
