Софья сидела за столом, заваленным книгами и журналами. Возле чернильного прибора лежали карандашные зарисовки улуюльских находок Алексея. Вот уже несколько дней Софья старалась разгадать эти находки, не только напрягая свою память и вспоминая всё виденное в музеях материальной культуры, но и прибегая к помощи книг. Но дать находкам Алексея точное определение ей не удавалось. Ни рисунки, ни описания находок не совпадали ни с одним известным Софье типом древних человеческих культур. «Взглянуть бы на всё своими глазами!» — вздыхала Софья и ещё пристальнее вчитывалась в академические вестники, всматривалась в альбомы рисунков по истории материальной культуры.
За этим занятием её и застал Захар Николаевич.
— Ты ещё не спишь, Соня? — спросил он, входя в её комнату. Захар Николаевич был в длинном халате без пояса. Халат висел на его острых плечах, подчёркивая худобу тела.
— Входи, папа. Мы с тобой теперь так редко встречаемся, что я и не помню, когда ты был у меня, — сказала Софья, отодвигая книги и приглядываясь к отцу.
— И ты меня тоже не жалуешь частыми посещениями, Соня. — Он невесело усмехнулся и, сняв пенсне, посмотрел на неё подслеповатыми, но такими родными и милыми глазами. — Живём по всем правилам коммунальной квартиры: меньше встреч — меньше неприятностей и скандалов, — сказал он тихо, тяжело опускаясь на стул.
— У тебя всегда люди. К тебе не войдёшь. — Софья проговорила это несколько обиженно.
— Да, Соня, у всего есть свои сроки. Есть они и у одиночества. Сколько лет высидел я как затворник! Теперь мне нужно внимание окружающих. Это не прихоть, а потребность души.
Захар Николаевич говорил унылым тоном, и мрачные тени, лёгшие от лампы на его худощавое лицо, двигались по щекам к подбородку.
— Окружающие — это Бенедиктин? — спросила Софья с иронией.
Захар Николаевич резко вскинул голову, глаза его сверкнули, и Софья решила, что он сейчас вспылит. Но, к её удивлению, он сдержался и сказал всё так же спокойно и неторопливо:
— Чужая беда всегда кажется простой, Соня.
— Какая же беда у Бенедиктина? Стыдно от людей за неблаговидный поступок?
— О нет! Бенедиктин откровенен со мной, как ни с кем. Всё обстоит, Соня, гораздо сложнее. Марина Матвеевна — прекрасный научный работник, но, право же, для семейной жизни одного этого качества мало. В женщине должно быть врождённое свойство создавать уют в доме.
— Бенедиктин бессовестно наговаривает на Марину Матвеевну. Ему ничего не остаётся, как лгать и вывёртываться, — перебила Софья отца.
Захар Николаевич, обычно вспыльчивый и нетерпеливый к возражениям, будто не замечал возбуждения дочери.
— Видишь ли, Соня, я думаю, что ты теперь стала взрослой и с тобой можно говорить серьёзно на такие темы, — подбирая слова и волнуясь, сказал Захар Николаевич.
Софья поняла, что ей предстоит услышать что-то особенное, и насторожилась.
— Григорий Владимирович признался мне в большом чувстве к тебе, Соня, — с некоторым усилием продолжал Захар Николаевич. — Это было одной из причин его ухода от Марины Матвеевны, — пояснил он, видя, как лицо Софьи становится злым.
— Гадко и гнусно! — сказала Софья и поднялась, с силой отодвинув кресло. Она отошла в угол комнаты и, протянув руки к отцу, блестя глазами, с жаром спросила: — Ну скажи мне, скажи, почему ты сблизился с ним? Что вас роднит? Что есть у вас общего? Скажи! Только правду! Правду!..
Захар Николаевич повёл плечами, водрузил пенсне на переносье и с полминуты молчал.
— Ну вот, ты молчишь. А я знаю почему!
— Нет, я скажу. Ты знаешь, Соня, мою особенность. Я всегда вставал на защиту слабого. Люди бывают безмерны в своей жестокости. Если б я не оградил Бенедиктина, его могли бы заклевать в порядке, так сказать, «развёртывания критики и самокритики». А ведь он не пропащий человек, у него есть способности и ряд таких качеств, которые мне весьма импонируют…
— Нет, папа, ты говоришь наивные слова, которым сам не веришь.
Софья вышла на середину комнаты, а Захар Николаевич ещё больше втянул голову в острые костистые плечи. Софьи на мгновение стало жалко его, худого и уже постаревшего, но остановиться она не могла. Ей было ясно, что Бенедиктин настолько вошёл в доверие к отцу, что между ними стал возможен разговор на самые интимные темы. И это подогревало гнев Софьи и делало её прямодушной и жестокой до крайности.
— Раз ты сам не можешь, я тебе скажу правду. Слушай! Имей мужество выслушать! — говорила Софья. — Не слабость Бенедиктина привлекла тебя, а его безликость. Свойства, которые тебе в нём весьма импонируют, таковы: угодничество и ограниченность. Слушай, пожалуйста, дальше! Ты не любишь приближать к себе людей, отмеченных дарованием. С одарёнными хлопотно: они имеют свою точку зрения и могут подвергать твои слова и поступки критике. Так было с Краюхиным. Скажи, ну, скажи, за что ты его невзлюбил? Бенедиктин куда удобнее! Он делает вид, что каждое твоё слово, каждый твой поступок для него святы!
