Софья собиралась сказать, что отец не имел никакого права вести с Бенедиктиным разговор о ней — это равносильно заговору, но, увидев на глазах Захара Николаевича слёзы, замолчала.
— Ты что, папа, обиделся? — растерянно глядя на отца, тихо спросила Софья.
Захар Николаевич опустил голову, и дочери показалось, что он сейчас разрыдается. Софья подошла к нему и обняла его за плечи. «Он может оттолкнуть меня за то, что я так с ним говорила», — мелькнуло у неё в голове.
Но отец не только не оттолкнул её, он прижал голову Софьи к своей груди и с минуту сидел молча, погружённый в какие-то свои, не известные ей переживания.
— Соня, ты так напомнила мне сейчас маму, — запинаясь, сказал Захар Николаевич. — В любом деле она горела, как факел: ярко и всегда своим светом.
Софье были дороги эти слова. Рано умершая мать вставала в сознании Софьи в романтическом ореоле, каким-то почти неземным существом.
Но, пережив волнение от воспоминания о матери, Софья всё же была встревожена и озадачена. Отец ни единым словом не отозвался на её слова, в которые она вложила многодневный запас своих раздумий. Вполне возможно, что он воспринимал её в эти минуты только внешне, не вслушиваясь и не вдумываясь в то, что она говорила.
Ей казалось, что отец сейчас встанет и энергично, но, как всегда, немного напыщенно произнесёт: «Да, Соня, я не хочу углублять своих ошибок. Я был не прав трижды: первый раз, поставив твою самостоятельность в любви под сомнение, второй раз, лишив Краюхина своего расположения и, наконец, увидев в Бенедиктине поводыря своей старости». Но проходили секунды, минуты, а Захар Николаевич сидел, склонив голову на руку. Вдруг он встал. Софья замерла в ожидании. Если только он скажет то, что она ждёт, что ей так хочется услышать от него, — она бросится к нему и крепко-крепко обнимет. Но Захар Николаевич сказал совсем о другом, словно и не было между ними тяжёлого спора.
— Соня, приближается день твоего рождения. Ты не забыла?
Захар Николаевич опять снял пенсне, будто знал, что это преображает его, делает каким-то более близким Софье.
Никакой другой праздник не чтил так Захар Николаевич, как день рождения дочери. Прежде они вместе с Софьей садились за стол и составляли список гостей. Захар Николаевич и теперь собирался проделать это. Вместе со стулом он придвинулся к уголочку стола. Софья наблюдала за ним, и, видя, как он спокойно берёт бумагу, она поняла, что он ни в чём, совершенно ни в чём не уступил ей сегодня. Она живо представила, кто соберётся на её именины, и вдруг самодовольное, гладкое лицо Бенедиктина заслонило всех. Он, конечно, не упустит такого случая, если даже она и не позовёт его. Зато не будет того, кто особенно дорог ей.
— С праздником, папа, нынче у меня ничего не получится, — сказала Софья, стараясь быть спокойной.
— Почему? — Отец торопливо надел пенсне, и близорукие глаза его стали опять строгими и чужими.
— Я собираюсь на той неделе уехать. Поеду, папа, в Улуюлье. Представь себе, что до сих пор я не могу объяснить характер находок Краюхина. Мне надо самой побывать на раскопках.
Это было для Захара Николаевича так неожиданно, что он даже встал.
— И надолго? — голос отца дрогнул.
— Пробуду, сколько потребуется для дела.
— Следовательно, меня оставляешь на попечение того самого Бенедиктина, которого ты только что поносила?
Захар Николаевич смотрел дочери прямо в глаза. Софья заметила, как зрачки отца расширились и взгляд его стал совсем холодным. Она растерялась и не смогла промолвить ни одного слова.
— Вот, Соня, цена твоих поучений: ни чувства, ни логики, — Захар Николаевич говорил, отчеканивая каждое слово, и Софья видела, что он сдерживался, чтобы не закричать.
«Ни чувства, ни логики! — мысленно повторила она. — Что он говорит?! Уж я ли не приносила в жертву свои желания ради любви к нему?!» — думала Софья. Ей вспомнилось, как он методично уничтожал в доме всё, что могло напомнить об Алексее, и она покорно, почти молча переносила это.
— Думай всё что угодно, папа. На этот раз я поступлю так, как мне это нужно, — сказала Софья твёрдо.
— Я не держу тебя, Соня, поезжай хоть сегодня, — Захар Николаевич старался придать своему голосу безразличие, но, выходя из комнаты, он сильно хлопнул дверью, и Софья поняла, что её решение крайне ожесточило его.
