Планета Земля пережила катаклизм, и от привычного мира остались лишь осколки. Большая часть человечества погибла в результате применения боевого модифицированного вируса чёрной оспы. Болезнь не делала различия между людьми и никого не делила по цвету кожи, она их попросту убивала. Остатки человечества, которые смогли пережить это страшное время Чёрного Трёхлетия, оказались предоставлены сами себе, и сообщества, отделённые одно от другого огромными безлюдными пространствами, были вынуждены строить новую социальную систему. Прошли годы, большинства городов не существует, авиации нет, техники мало, производства разрушены, людей не хватает, но тем не менее вновь идут войны, плетутся заговоры и политические интриги, а герой книги, самый обычный парень из лесной деревни, выходит в большой мир и находит в нём своё место. Александр Мечников не стремится совершать великих подвигов, он делает то, что должен, и служит обществу, которое его воспитало, имея огромное желание выжить в кровавых битвах за Дон, Крым и Кавказ. Он человек нового времени — солдат, воин Четвёртой гвардейской бригады Кубанской Конфедерации, который живёт по своим понятиям о чести, храбрости, добре и зле.
Патронов оставалось два рожка, гранат нет, поддержки нет, тяжёлое вооружение ещё в прошлых боях потеряли, и, похоже, нашему славному гвардейскому батальону приходит полный пиндык. Сейчас «индейцы» перекурят, анаша их торкнет, они насваем сверху закинутся, подтянут миномёты, накроют нас огнём, а потом пройдут поверх наших окопов и добьют выживших.
Мля, говорил мне поселковый староста, сиди в родном лесу и не вылезай в большой мир, так нет же, на романтику и приключения меня, долбоноса лесного, потянуло, сбежал из родного села и в армию ушёл. Тогда мне казалось, что всё замечательно, в один из лучших отрядов во всём нашем государстве попал. Да уж, теперь-то я понимаю, что «попал» реально.
Из блиндажа до меня донёсся рёв комбата, полковника Ерёменко, который в очередной раз по рации общался со штабом нашего экспедиционного корпуса:
— Пидоры! Суки! Попомните моё слово, если я выживу, лично вас, тварей, кончу! Ушлёпки! — На некоторое время его голос стих, но ненадолго. — Чего ты меня лечишь, ге-не-рал сраный? Какая на хер позиция, какие фланги? Я тебе нормальным русским языком говорю, что ни справа, ни слева, на несколько километров вокруг никого нет, и мы здесь одни остались. Ты нас подставил, скотина! Да пошёл ты, мудак!
Ерёменко, как никто похожий на медведя, огромный, здоровый мужик под два метра ростом, всклокоченный, в незастёгнутой разгрузке, с АКМом в правой руке, вылетел из блиндажа и присел на пустой ящик рядом с входом.
— Козлы! — выдохнул он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ненавижу! — После этих слов комбат достал из нарукавного кармашка камка смятую пачку сигарет без фильтра, вынул одну скомканную белую бумажную палочку и обратился ко мне: — Саня, дай прикурить.
Приподнявшись, я перекинул ему коробок спичек и спросил:
— Что, Иваныч, плохо наше дело? — Я был фамильярен с полковником, но сейчас это не играло никакой роли.
Полковник прикурил, затянулся во всю мощь своих сильных лёгких, с наслаждением выдохнул и ответил:
— Да, Санёк, дела наши не слишком хороши, но мы ведь — гвардия и, значит, будем стоять насмерть, чтоб им всем пусто было. Ты как, готов к подвигу?
— Ага, — ответил я, а что я ещё мог сказать?
— Вот и правильно, — вновь затягиваясь сигареткой, философски заметил Ерёменко. — Пройдись по окопам, сержант, посмотри, сколько наших бойцов в живых осталось.
— Это я и так знаю, после крайней атаки считал — сорок два солдата и два сержанта.
— А кто второй сержант?
— Исмаил-ага.
Ерёменко швырнул бычок в стенку траншеи, и он, ударившись о земляной откос, сыпанул искрами и упал ему под ноги. Комбат тоскливо вздохнул и сказал:
— Получается, Сашко, что ты теперь мой зам.
— Это так важно, командир?
— Командная цепь всегда важна. — Он приподнялся, выглянул из нашего укрытия и добавил: — Всё, сержант, «индейцы» миномёты на высотку вытягивают, и у нас осталось десять минут.
— Десять минут, — я в задумчивости посмотрел на небо, — это неплохо.
Комбат прикурил ещё одну сигаретку, сплюнул с губы прилипший табак и вслед за мной задумчиво посмотрел на синее небо, которому было безразлично, сдохнем мы сегодня здесь или останемся жить. Затянувшись, он спросил:
— Что думаешь, сержант, есть там наверху кто-то, кто примет наши души в некий рай?
— Без понятия, Иваныч, никогда всерьёз не размышлял над этой темой.
— Ну да, конечно, ты молодой ещё. — Он усмехнулся и спросил: — А помнишь, как ты к нам попал?
— Помню, — улыбка растянула мои пересохшие губы, — такое надолго запоминается.
— Хорошее время было.
Ответить Ерёменко я не успел, так как нам стало не до разговоров. В воздухе противно завыли мины, мы спрятались в блиндаж, а смертоносный груз, посылаемый «индейцами», падал на наши позиции и перепахивал землю. В блиндаже нас сидело трое: комбат, связист Костик Свиридов и я. Мы надеялись, что сможем переждать время огневого налёта в укрытии, а после этого принять бой с «индейцами» и ещё какое-то время подёргаться, но надежды наши не оправдались. В хлипкие перекрытия блиндажа сверху ударила начинённая взрывчаткой мина, и последнее, что я почувствовал в тот день, была непомерная тяжесть земли, обрушившейся на мою спину.
Бежал я долго, и лёгкие уже отказывались прогонять через себя воздух, лицо было исцарапано ветками, а полушубок измазан в болотной грязи и изорван сразу в нескольких местах. Хотелось упасть на покрытую первым снежком землю, ухватить прохладу в ладони, размазать эту смесь по лицу и хотя бы таким способом остудить его, горящее от прилившей к щекам крови. Нет, останавливаться было нельзя, и, превозмогая усталость, пересиливая слабость тела, я заставлял себя переставлять ноги и бежать.
