Мы хором оскалились самыми довольными улыбками.
– Помню, помню, как же, – включился в разговор я, – в Лоди славно погуляли. Эх, на месте суда прекрасных дам я бы тебя ни за что на пушечный выстрел не допустил бы до турнира!
– Это потому, что хреновая из тебя дама.
– Га-га-га!!! – заржали мои спутники, распугав голубей на улице. Дело было вечером, и мы чинно прогуливались по городу, тщетно пытаясь растрясти сытую одурь после кулинарных излишеств очередного пира.
– Я что-то упустил, Райнхард, ты заявился для завтрашних состязаний?
– Делать нечего. Кольца снимать, да по вертушке стучать. Пускай столичные дворянчики развлекаются. Я на копьях сражусь послезавтра, а потом и на двуручных мечах.
– А на секирах?
– Да хоть на поварешках. В пешем строю я никого не испугаюсь.
Переговариваясь таким образом, мы дошли до развилки, где нам предстояло расстаться. Монмартен подкрутил ухоженный ус выверенным движением руки, он вообще все делал выверено, такое впечатление, что репетировал перед зеркалом каждый шаг и каждый поворот головы.
– Ну что, любезные мои спутники, – молвил он, – до завтра? Погрузимся в целебный сон и отдых. Как там писал Петрарка?
Мы попрощались, а Райнхард добавил:
– И будем молиться, чтобы не помереть ночью от вздутия живота, или непроходимости кишок, ха-ха-ха!
Долго ли, коротко ли, но долгожданное послезавтра наступило.
Отстояв заутренею в храме, многочисленные рыцари потянулись на ристалищное поле. Ну и мы с ними.
Фрундсберг недовольно ерзал на своем кресле в ложе почетных гостей и все время ворчал: к императору, де, не протолкнуться, на письма не отвечает, а дело стоит. Дело у него было важное, что и говорить.
Он планировал скорый поход на Рим, чтобы закрепить, значит, успех и не останавливаться на достигнутом. Надо сказать, что хоть Карла V и величали «императором», но юридически он таковым не являлся, оставаясь простым королем Германии, Испании и так далее. Короноваться священной короной Карла Великого он мог только в Риме.
Вот Фрундсберг и беспокоился, полагая, что с помазанием в Вечном Городе и войне конец.
Всё это мне неоднократно рассказывал всезнайка Адам.
Теперь, пользуясь паузой, я сидел и размышлял насколько оправданы чаяния нашего вождя. На турнирной площадке смотреть пока было не на что, вот я и занимал голову. Когда ваш покорный повествователь пришёл к неутешительному выводу, меня неожиданно отвлекли от грустных дум о большой политике:
– Позвольте полюбопытствовать, отчего монсеньер не готовиться к конным ристаньям? – я обернулся. Рядом стоял разодетый бургундский дворянин кто-то де ля какой-то сир де откуда-то. Совершенно вылетело из головы его полное поименование. Я вежливо приподнял седалище с кресла и ответил:
– Не вышел родом.
– Не наговаривайте на себя, право! Я видел ваш герб на представлении позавчера. Вы ведь, кажется, герр…
– Пауль Гульди. И герба моего вы не видели за неимением такового.
Кто-то де ля какой-то покраснел, пробормотал нечто извинительное и исчез. Вероятно, пошел готовиться к «ристаньям».
– Растешь, Пауль, – ехидно усмехнулся Фрундсберг и пребольно пихнул меня локтем в бок, – уже за вельможу принимают.
За вельможу меня принять могли вполне.
Вырядился я настоящим щеголем по местным меркам: красный парчовый фальтрок с широкими рукавами до локтя, тёмно-синий вамс, синие же чулки из фламандского сукна, широкомордые башмаки с позолоченными пряжками, обтянутая шелком перевязь, пояс с расшитым кошельком, приличествующая шляпа с фазаньими перьями. «Могучие перси» украшала массивная серебряная цепь, на которой сверкал новенький рейхсталер с конным портретом самого императора. Ну и кольца поверх перчаток, куда же без них.
Словом – бравый рыцарь на отдыхе. Сокрушитель турнирных шлемов и дамских сердец.
Кстати о сердцах. Я поймал долгий, обжигающий взгляд моей соседки слева – спутницы того самого обознавшегося бургундца де ля какого-то.
Аккуратная головка, густые каштановые волосы, обсыпанные крупным жемчугом, вплетенным в наброшенное сетчатое покрывало, высокая грудь, подчеркнутая златотканым лифом на шнуровке… чудная девка! То есть не девка… графиня… О чем не преминул напомнить свистящим шепотом Адам.
– Не осложняй. Это невеста графа де ля Кревкера. Он родственник самого императора, хоть и дальний…
– Адам, – так же шепотом ответил я, – тебе судьбой назначено быть моей переносной совестью.
– Вот, слушай и делай выводы. Если помнишь, во Флоренции совесть тебя предупреждала, да ты не оценил. В результате пришлось улепетывать из города, смазав пятки.
– А совесть не забыла флорентийский переулок и пьяную поножовщину, в которой принимала самое горячее участие? – отшутился я, но ловить взгляды чудной девки, то есть, пардон муа, графини. Эх, жаль Монмартен сейчас в своем шатре напяливал латы, он точно не потерялся бы.
Взревели трубы, прервав течение беседы.
