Алебарду отбить вверх и зажать на пол мгновения плечами гарды; тут же снизу вылетает чья-то куза[43] и длинно распарывает изнутри бедро швейцарцу. Паховая артерия обливает нас рудой, а бедный ублюдок падает наземь, он уже на пол пути от здорового быковидного мужика к холодному куску мяса. Та же куза, (интересно кто же её хозяин, да поди потом разбери!?) закрывает мою ногу от удара, а я не теряю времени и колю швейцарской падали прямо в лицо. Вроде бы только ранил.
Мы уверенно тесним врага назад, выравнивая строй. Еще секунды напряженной рубки среди ожившего деревянно-стального леса и он откатывается! Я прыгаю на трупы и раненых, норовя рубануть вдогон, но сильная рука хватает меня за ворот кирасы и тянет назад в строй.
– Равняйсь! По местам! По местам стоять!
– Вашу маму за ногу, – надрываюсь я, – что выкусили?! А козлы драные, не нравиться!
– Гульди! Захлопнись! – это Бемельберг, естественно это он, наш любимый гауптман, что командовал и ставил всех на места и волок меня за шиворот в строй. – Намашешь еще, а сейчас стой и заткнись.
А бой-то замер по всей линии! Мы выстояли, швейцарцы не смогли нас сломать!
– Внимание! Слушай мою команду, – разнеслось по баталии. – Равняйсь! Оружие на пле-е-ечо! Общая команда! Наза-а-ад! Шаго-о-ом! Марш! – это сам Фрундсберг, не спутаешь.
– Что за нахер?! – шиплю я сквозь зубы, – На какой зад?! Добивать надо, вперед ломить, куда мы уходим?! – руки и ноги, впрочем, сами выполняют команды, и я четко под барабан отхожу в своей шеренге.
– Я последний раз говорю, захлопнись! – а потом после маленькой, какой-то снисходительной паузы, – Мы их выманиваем, так надо.
Ну надо значит надо. Баталия делает ровно двадцать шагов и замирает в ожидании. Пики падают вниз, выполняя команду «оружие к ноге». Вперед бегут пикинеры из тыловых рот, заменяя раненных и уставших бойцов.
– Гульди!
– Я!
– Да не ори так… я по-дружески… в общем, молодец Гульди! Все ловко сделал, я в тебе не ошибся. Давай так же дальше. – Ну ты смотри! Гауптман похвалил, что-то небывалое. Обычно от него доброго слова как от козла молока, а тут, такая педагогичность!
Пока суть да дело, оглядимся. Сперва, все ли наши? Нет не все.
Но щегольский фальтрок Йоса все еще в первом ряду, не ушел упрямый старый пень, хотя и меняли его. На шлеме две свежие зарубки.
Кабанья спина по-прежнему излучает уверенность в завтрашнем дне и в непобедимости дела кайзера. На боковине бархат и холщовая подкладка разрублены до пластин, на плечевом щитке кровь, не разобрать чья.
Ротмистр Вассер тяжко отдувается, ему пришлось очень здорово поработать алебардой: швейцарский клин врубился в строй точно напротив него. Бемельберг… а что ему станется? Ральфа что-то не видно, будем надеяться, что не видно только мне.
Ба! А это что за фигура? А фигура эта никого иного, как Адама Райсснера. Секретарь Фрундсберга, эрудит и собиратель знания стоит с пикой в третьем ряду в гладком миланском доспехе с бургиньотом на голове. Он опирается на пику, то и дело привставая на цыпочки, силясь заглянуть через головы товарищей. Что-то я его не помню, видимо пришел с подкреплением и сменой.
На поле затишье. Все наши баталии целы, и равняют ряды, как и мы в небольшом удалении от изначальной позиции. Швейцарцы бодро втягиваются на поле. Места схваток обозначены неаккуратно разбросанными телами.
Отрадно, очень отрадно, смотреть и видеть, что большинство их принадлежит райслауферам. Оно и понятно, швейцарцам пришлось принять бой в крайне невыгодных условиях.
Где-то вдалеке звенит и гремит. Надо понимать, что там продолжается конное сражение.
Между тем по бокам наших баталий и полков швейцарцев появляются аркебузиры и начинают огонь. Дистанция такая, что промахнуться невозможно. Счастье, что они заняты друг другом и пехоте не слишком достается. Залпов с дюжину швейцарцы выдержали, а потом загрохотал барабан и они ринулись на второй приступ. Ну и мы им навстречу.
Описывать второй бой, означает повторить большую часть первого. Все было в точности также. Медленный соступ, удар пикинеров, долгая игра древок, своего рода «строевое фехтование», да простится мне этот оксюморон, потом соступ накоротке, неизбежная работа алебардистов, а значит и вашего верного рассказчика. Швейцарцы вновь отброшены. А мы вновь подаемся назад.
Так повторяется еще два долгих, бесконечных раза.
Помню, что мне невероятно хотелось пить. Руки одеревенели, мозги тоже. Я превратился в механизм, приставленный к спадону. Я работал, когда меня заводила команда и тупо стоял, когда команды не было. Рубил, колол, парировал, маршировал, делал равнение и стоял смирно. Не было сил, что бы даже оглядываться по сторонам и высматривать знакомых после схватки.
Козырек украсился зарубкой, кираса еще двумя бороздами, правый наручь одной вмятиной, а левая голень длинной царапиной. Царапина, впрочем, была вполне уважительная. С неё непрерывно стекала кровь, которая собиралась в ботинке и начинала мерзко хлюпать при каждом шаге.
