– Хрен на рыло, коллега, – не мудрствуя откликнулся оберст, над которым колдовал лекарь, «ремонтировавший» дыру в бедре. – Там у них половина армии и пушек полно, – прервал он гневную отповедь рыцаря. – Мне недосуг класть ребят за так. Мы ведь отступить быстро не сможем. Не стоит превращать победу хрен знает во что. Нам ведь еще воевать и воевать. Так что давайте-ка сами. Лошадкой сходите. Коллега. – И совершенно перестал замечать всадника. Тот издал невнятный рык, пришпорил благородное животное, с губ которого уже капали хлопья пены, и умчался. Видимо, «ходить лошадкой».
Конница и в самом деле гнала швейцарцев с милю, мы это прекрасно видели. Они отступали медленно, не теряя строя, так что легкая добыча кавалерам не обломилась. Повыбили своими длинными рыцарскими копьями они их преизрядно. Так как в строю почти не осталось пикинеров, да и измотаны были до последнего края.
Но никто не побежал, ясно осознавая, что это конец. От коня все одно на своих двоих не спасешься. Так райслауферы и шли каждую минуту теряя своих десятками, но спасая остатки войска.
Потом сбылось мрачное пророчество Фрундсберга, прозорливца нашего. От французских позиций по рыцарям и иже с ними ка-а-ак шарахнули из пушек и аркебуз, подпустив поближе! Бойцы с коней так и посыпались, а иногда и вместе с конями. Наши быстро припустили назад. И правильно, нечего там ловить.
Мы трое суток стояли на поле. Французы не уходили. Ждали продолжения с нашей стороны. Военный совет логично рассудил, что задача выполнена, и противник не рискнет в повторном наступлении. А нам переть на пушки – совсем не стоит. Мы одолеем и в этот раз, но зачем лишние потери? Наш оберст правильно сказал: кампания в самом начале, незачем терять войско. Да еще и после победы.
Лотрек подождал от нас глупостей, а когда не дождался, разругался вдрызг с Франческо делла как его там, словом, главным венецианцем, и ушел. Забрал лучшие пушки и отступил.
Главная сила его – швейцарская пехота – растворилась как дым. Жалование за месяц они не получили, в сражении потерпели крах, остались без добычи, и убрались в родные горы, отказавшись продолжать войну.
Швейцарцам крупно не повезло. Пришло их восемнадцать тысяч. А ушло только одиннадцать. Такого разгрома Конфедерация не помнила со дня основания. Погиб фон Штайн, сраженный пикой, убит Арнольд Винкельрид – славнейший оберст конфедератов, все поголовно французские офицеры, что пошли со швейцарцами остались на поле.
Повезло только баловню судьбы де Монморанси, который полностью, от и до, прошел сражение и не получил ни царапины. Ни ядра ему не нашлось, ни пули. И пика его пощадила, и алебарда, и рыцарское копье.
Победители, то есть мы, похоронили павших, которых оказалось удивительно мало: совокупно не набралось и двенадцати сотен, что ничтожно при таких масштабах побоища. Над могилами развернули знамена, все войско прошло парадным маршем, грохнули пушки и аркебузы.
А потом мы страшно напились.
В брошенном лагере французов нашлось чем богато поживиться. Все мы здорово разжились деньгами и всяким шмотьем. И вот мы богатые, живые и счастливые выпивали на месте битвы и неудержимо хвастались. Если бы каждый в самом деле убил столько врагов, сколько репрезентовали бойцы… думаю, что о швейцарцах как народе можно было бы забыть навсегда.
Пьянствовали невероятно. Испанцы, ландскнехты, конница, пушкари, аркебузиры все сидели вместе и планомерно нажирались. Тогда же меня посвятили в священный Орден Ландскнехтов. Кровью меня уже полили, да и сам я пролил её немало вместе с товарищами. А потом меня полили пивом и вином и крещение состоялось.
Наутро я проснулся с невероятной головной болью, там же у общего костра, лежа на земле под начинающем уже припекать веселым итальянским солнцем. Подушкой мне служила голень Эриха. Сам Эрих проклюнулся на свет из яйца алкогольного забвения минутой раньше, и теперь пытался выпростать из-под моей головы занемевшую ногу с похвальной деликатностью.
– Тяжелая у тебя башка, Пауль, – ухмыльнулся он, когда я сел, потирая пальцами отчаянно ноющие виски. – Шибко умная, видать. Вона сколько книжек напихал, изо рта лезут. Как зарядили вы вчера с Адамом, так хер вас заткнешь, пока сами не отвалились.
Я обвел мутным взором пространств вокруг холодного кострища. Герр Райсснер почивал неподалеку, благорочинно увалясь ликом в миску каши. Старый Йос уже прохаживался вокруг нас и разминал затекшие за ночь суставы немудреной зарядкой. Ни Конрада, ни Курта я не заметил, видать, ушли еще вчера. Лагерь тихо гудит, начинает просыпаться, кузнечики трещат, птички свистят, как будто не было войны. Оптимистический покой яркого радостного утра.
А башка трещит, как будто в ней всю ночь асгорские идуны с земными чертями знакомились. Ну так оно, в сущности, и было…
– Начали втирать друг другу че-та про звезды, а ты себя в грудь стучишь и орешь про то, что там тоже люди живут, – продолжал Кабан, но уже тише. – Да какие там люди… ну ты сам хоть что помнишь?
