Не устаю поражаться этому безумному человеку. Спит часа по четыре не больше и столько энергии. Настоящий вулкан, больше сравнить не с чем. Утром – боевые искусства в школе Тассо. Потом работа в мастерской над очередным шедевром, которые он выдавал со скоростью фабричного конвейера. Вечером – неизменная пьянка. Ночью – женщина, а то и не одна. А потом все сначала. Успевал рисовать (а просто так для себя), недурно музицировать на флейте и писать стихи. Некоторые его экспромты, правда, казались мне более чем сомнительными:
У лучшей половины его вирши пользовались неизменным успехом. Критики Бенвенуто не терпел вообще. Когда я откликнулся на вышеприведенную строфу своим двустишием:
– в меня тут же полетел увесистый бронзовый кубок, и если бы не профессиональная реакция, не избежать бы серьёзной травмы.
Не знаю, когда он принимал пищу. Утомленным, при этом, никогда не выглядел.
– Искусство – мой отдых и источник силы, – отвечал он всем на однообразные вопросы о том, как ему на всё хватает времени, и когда он успевает отдыхать.
За неделю в этой неунывающей компании я побывал во всех кабаках и половине домов флорентийской богемы. Вечера часто выдавались буйные. Стараниями Челлини я стал свидетелем трех драк и одной несостоявшейся дуэли.
Адам просветил меня, что у художников такое поведение считается за бонтон. Например, знаменитый германский рисовальщик Альбрехт Дюрер, „тот самый, что написал Fechtbuch, иллюстрации которого тебе так понравились“, участвовал как минимум в двадцати дуэлях, причем, в основном, с коллегами художниками. Отстаивал, значит, свою неповторимость и талант. Насчет двадцати – привирает, уверен. Но, что забияка – понятно».
Из дневника Адама Райсснера.
29 сентября 1522 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.
Разврат и пьянка – самые утомительные вещи на свете!
«Я совершенно счастлив, точнее был таковым, но теперь немного утомился и больше не испытываю этой благостной эмоции.
Безудержное прелюбодеяние и каждодневное поглощение спиртного изнурили мой организм и без того уставший во время военной кампании, сражений и напряженного итальянского вояжа. Отсутствие обязанностей и почти неограниченные финансовые средства, помноженные на общество прелестных дам весёлого нрава в окружении людей искусства, (надо сказать, что сеньор Тассо оказался большим любителем хорошего вина, так что пребывание в его доме не спасает меня от пьянства), оказались слишком сильным искушением для меня, о чём не без стыда доверяюсь я безответной бумаге.
Боюсь, что исповедь повлечёт неминуемую епитимью. Хорошо бы отделаться недельным постом и сорока „Pater Noster“ перед отходом в объятия Морфея. Иногда даже жалею, что я не признаю практики индульгенций, которая мне кажется прыжком от христианства в некое подобие извращенного иудаизма.
Что творит Гульди?!
Ваш покорный слуга имел доверительный разговор с Бенвенуто Челлини, который с полной уверенностью подтвердил мои подозрения, касательно любовных пристрастий сказанного Микеле Реджио.
По его словам выходит, что женским ласкам тот предпочитает порочные и противоестественные утехи развратных юношей, что наложило заметный отпечаток на его манеру говорить и держать себя в обществе; отсюда же происходит нездоровая страсть Реджио столь тщательно ухаживать за своим телом и нарядом. Так же Челлини сказал, что особого расположения тот добивается у высоких молодых мужчин с развитой рельефной мускулатурой.
Господи Спаситель, что творит Пауль?!
Клянусь матерью Богородицей, он уже неделю позирует ему обнажённый, а от всех предупреждений отмахивается, что от назойливой мухи. На мои слова, что Гульди надо всё рассказать, Бенвенуто только смеется, говорит, что выйдет неплохая шутка. Ему бы всё шутки!
Гораздо больше он озабочен отношениями с распутною Пантасилеей, которая не обращает более на него внимания, увлекшись особой Луиджи Пульчи; а мне, право, не до смеха. Всё таки Пауль мой боевой брат, с которым мы плечом к плечу встречали смерть при Биккока и делили походный хлеб.
Подожду день да поговорю с ним начистоту. Видели бы вы, милостивые государи, взгляды, которыми провожает его Микеле, когда сказанный Пауль удаляется на ночь с девицею! Чистый диавольский огонь! И таскается повсюду за ним подобно репею в собачьем хвосте. Пауля необходимо выручать, нельзя допустить…»
Из дневника Пауля Гульди.
2 октября 1522 г.
«Не знаю, как описать всё произошедшее. Не хватает слов. Впрочем, как говорил мой научный руководитель в Академии: „не знаешь что писать, начинай писать всё по порядку“. Итак, начинаю, хотя порядка во всей этой истории мало. Какой же я был идиот!
Только теперь до меня доходит смысл разговора, что имел место позавчера, который я совершенно пропустил мимо ушей и моего затуманенного вином мозга.
