На утро о схватке знал весь город, причем Челлини в свойственной ему манере рассказывал, что врагов было не менее двадцати, совсем забывая, что и он был не один. По всему выходило, что Бенвенуто в одиночку всех поверг, но рассказывал он так славно, что даже те кто ему не верил и точно знал, как было дело, слушали не перебивая, и радовались такому разрешению интриги.
Радость наша, однако, было кратковременной. Когда подзажили раны у Луиджи и той потаскухи, они пригласили оклемавшегося педераста Микеле Реджио и побежали жаловаться в Совет Восьми.
К сожалению, там заседало много белокукольных совонарольцев[50], что были настроены против Бенвенуто и вынудили Совет принять решение о его изгнании из города. Меня и Пауля постановили арестовать и судить, о чем нас своевременно известил добрый Икар Тассо, так что мы в великой спешке покинули город вместе с Бенвенуто, который принял решение отправиться в Рим.
Теперь я пишу эти строки, сидя под деревом, ибо ночевать нам пришлось, укрываясь одним лишь небосводом. Мы сердечно расстались с Челлини, пожелав тому всяческой удачи и снабдив деньгами на первое время. Пауль сказал, что вояж наш и так подходил к концу, и что хорошо, что мы возвращаемся в действующую армию».
Из дневника Пауля Гульди.
8 октября 1522 г.
«…вот так и закончился наш итальянский поход. Нынче мы держим путь в Геную, оттуда в Милан где нас уже ждёт служба. Адаму придется в самом скором времени отдохнуть от моего общества, ибо его путь лежит в Германию с полным отчетом по нашей миссии. Ну а меня ждут мои солдаты, мои латы и мой спадон.
Три часа назад мы распрощались с нашим душевным приятелем Бенвенуто Челлини, который оказался не только мастером всеразличных искусств, но и выказал небывалые способности к нахождению приключений на свое седалище и седалища своих друзей.
– Вот дьявол, – сказал он, держа в поводу коня, – давно я с таким шумом не вылетал из родного города!
– Тебя что, не первый раз выгоняют? – спросил Адам.
– Смеешься, брат? Меня уже третий раз выпирают на горе моему благонравному папаше.
– Ну хоть будет, что вспомнить, – подбодрил я, в чем Челлини, похоже совершенно не нуждался, так как улыбался во все свои великолепные тридцать два зуба.
– Что не может не радовать, – заключил он. – Ну что, пора прощаться. Мне в Рим, вам – к себе. Клянусь престолом Санта Мария Новелла, никогда не думал, что буду печалиться расставанию с немцами! Чего только не бывает.
– До свидания, – сказал Адам, пожимая его уверенную и сильную руку скульптора, своей изрубленной правой, – постарайся не оказаться в Риме, когда туда придут ландскнехты.
– До свидания, – сказал я и тоже протянул руку.
– Долгие проводы – лишние слёзы. Я поехал. – Он вскочил в седло, не касаясь стремян, и тронул коня. Но потом внезапно остановился, повернулся к нам, пошарил в седельной сумке и достал аккуратно запакованные в деревянную папку листы:
– Вот! Всё забыл, а его взял!
– Да что там у тебя?
– Сам смотри, Адам, и ты тоже погляди Паоло. Я не я, если не поставлю эту статую на центральной площади Флоренции!
С развернутого полотна на нас смотрел Персей, держащий в руках голову Медузы Горгоны.»
Из дневника Адама Райсснера.
8 октября 1522 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.
«…пыль скрыла и лошадь и седока, и больше мы Бенвенуто Челлини не видели. А рисунок с Персеем очень хорош. Пауль – как живой. Вот только зачем он пририсовал ему смешные кудряшки до плеч и совсем маленький член. Надо не забыть рассказать нашим. То-то будет потеха…».
1.
