– На Бикокка! – и скрылся в вечерних сумерках, окатив нас перестуком копыт, комьями земли и хорошей боевой злостью.
Шутки и песни как-то разом забылись. Мы измучили себя и своих коней, но меньше чем через сутки были на месте.
Лагерь встретил нас суетой и нервными окриками командиров. Для нервического настроения были все основания. Не менее тридцати тысяч оснований сидели, не таясь, всего в двух милях к северу. В лице великолепной французской конницы, венецианских аркебузиров, а самое главное – восемнадцатитысячной массы райслауферов, которые жаждали отведать свежих ландскнехтских потрохов. Всякую мелочь наподобие венецианских конников-страдиотов и гасконской пехоты никто во внимание не принимал, само собой, хоть и набиралось много тысяч.
А вот шестьдесят пять пушек, против наших сорока шести, настроения не поднимали. Совсем наоборот.
Утешало только то, что французы тащили с собой не менее десятка тяжелых единорогов для сокрушения неприступных миланских стен и вообще любых стен, что встретятся на дороге. А такие махины не очень здорово использовать в полевом бою.
И все равно, всю ночь саперы наши многострадальные перегораживали дорогу и поле глубоким рвом, извлеченная из него земля укладывалась в толстенный вал высотой по плечо взрослому человеку. Левой своей стороной вал упирался в большой охотничий парк, а правой – в ирригационный канал, что тянулся на несколько миль. К слову, сзади имелся мост, возле которого должна была встать союзная миланская армия Франческо Сфорца.
Пушкари, надрываясь, спешили установить свои орудия, страшно ругаясь на вынужденную бессонницу и отсутствие плетеных корзин, что так славно укрепили бы землю перед батареями. Кажется, сама мать ночь краснела, выслушивая зверские богохульства и площадную, забористую брань злых, уставших, невыспавшихся «богов войны».
Кругом сновали усиленные караулы. Солдаты спали вповалку, благо погода позволяла. Некоторые дрыхли без задних ног прямо в латах, положив шлемы под головы. Эти несчастные только что вернулись с постов и рассудили, что на пару часов сна рассупониваться нет никакого смысла.
В шатрах командиров выстраивались последние ходы большой партии, завтра мы должны были поставить противнику шах и мат. Сквозь тонкие пологи тускло сияли свечи и масляные фонари, никто не спал, нещадно срываясь на адъютантах, посыльных и друг на друге.
Посыльные, надо сказать, летали по всему тревожному лагерю, как мухи на случке, то и дело дергая младших офицеров. А младшие офицеры тут же отыгрывались на фельдфебельско-капральской братии, что немедленно сказывалось на недолгом покое солдат. И так сверху вниз во славу и практическое исполнение воинской субординации.
Георг, наш дорогой Фрундсберг, выскочил из командирского шатра, оставив там своих коллег, и вызвал к себе фельдцехмейстера и интенданта. В обширной его палатке некоторое время метались тени и раздавалась громкая бессвязная ругань, которую слышали пол-лагеря. Оружейник вышел бледный, а интендант так вообще высеменил, пошатываясь, закрывая ладонью огромный, наливающийся спелой вишней синяк на всю скулу. Ударился, видимо, бедняга, о немаленький кулак вспыльчивого военачальника.
Вслед за ними получили свое пушкари, а потом посыльные собрали пред грозные очи всех гауптманов, чьи головы собрали громы, а то и веские зуботычины.
Взбодрив подчиненных, Георг вернулся в командирский шатер, где держали совет прославленные воины: сеньор Фердинандо д'Авалос, маркиз Пескара и мессир Просперо Колонна.
Как шли дела у храбрых наших врагов, тогда еще никто не знал, но вид их необъятного лагеря, изъязвившего ночь оспой тысяч костров, определенно внушал тревогу и уважение. Много позже стало известно, какую баталию дали друг другу в большом парчовом шатре Ода де Фуа виконта Лотрека его хозяин и вождь швейцарцев – бывший крестьянин захолустного лесного кантона Унтервальден Арнольд Винкельрид.
Француз шипел и требовал полного подчинения наемников, а Винкельрид надменно отвечал, что будет биться, как велит честь солдатская и швейцарский обычай. Ему вторил молчаливый и непреклонный рыцарь Альбрехт фон Штайн, оберст бернских наемников.
И сколько ни ярился именитый француз, брат знаменитого, но несчастливого воина Гастона де Фуа[38], что так нелепо погиб в минуту высшей своей славы под Равенной, а ничего поделать не мог. Райслауферы не получили жалованье в срок, а значит, справедливо полагали себя свободными от всяких договоров.
Собственно, именно они вынудили осторожного полководца к немедленному наступлению, пригрозив в противном случае убраться восвояси. Анн де Монморанси, граф де Сен-Поль и Лескан потягивали вино из высоких тонконогих кубков зеленоватого стекла, переглядываясь с командиром венецианских союзников Франческо Мария делла Ровере герцогом Урбино. Тот отмалчивался и прятал в усы сочувственную улыбку при виде торжества товарно-денежных отношений над рыцарской честью, бедная Франция, о-ля-ля!
