Теперь уже, когда прошло столько лет, можно честно признать, что разведка имперцев сработала из рук вон плохо. Жгучий красавец Франческо Мария, как его там, герцог Урбино и так далее, привел не тысячу венецианцев, о которых докладывал Фрундсбергу его секретарь. Далеко не тысячу. Гораздо больше!
Двести копий страдиотов составляли лишь половину его конницы, да еще полторы тысячи стрелков, да пять тысяч пехоты. Кроме того, с ним шел, горя местью, Джованни ди Медичи, который навербовал в Германии и Италии свой знаменитый отряд. Еще пять тысяч аркебуз!
И если Франческо от прямых ответов о его участии в предстоящей баталии тактично уклонялся, то Медичи сто раз громогласно требовал поставить его в авангард! Еще бы! Надо ли говорить, что Сфорца и его приспешников он люто ненавидел. Герцог же Урбино всем своим неприступным видом давал понять, что доволен скромным местом в арьергарде.
У него были свои резоны. Республика и лично он никаких выгод в предстоящем бою не видели. Только воля старого дожа заставила жирных пополанов[39] развязать кошельки и вложить шпаги в руки наемников. Но дож, прямо скажем, дышал на ладан. Он ведь помрет не сегодня завтра, а с молодым и жестоким Габсбургом ссориться по-настоящему совсем не хотелось. Политика!
Делла Ровере думал больше не о сражении, а о своей юной любовнице, для которой он заказал небывалой роскоши ожерелье у флорентийской знаменитости Бенвенуто Челлини. Что же, если мощь швейцарцев переломит хребет имперцам, то слава Деве Марии и святому Георгию. Он с удовольствием добьет врага и пограбит лагерь. Если нет, то погибать и посылать на смерть своих парней он не намерен. О нет, только не сейчас. И ради чего? Ради ссоры этих мужланов? Да никогда, гореть им в аду!
Так, не договорившись ни до чего путного, вожди союзников разошлись. Швейцарцы намеревались ударить первыми, чтобы вся добыча в лагере досталась им. Винкельрид и фон Штайн согласились только подождать, пока пушки разметают вал, а аркебузы Медичи подвыкосят авангард имперского войска. Монморанси должен был принять общее командование над швейцарской пехотой. Понто-дорми и Лескан получили предписание смести бронированным валом своей конницы правый фланг имперского войска. Лотрек и Сен-Поль возглавляли центр, а венецианцы формировали тыльную линию построения.
На том и порешили.
Но это все было вчера, а сегодня мы стояли в поле, перечеркнув гранью острых пик дорогу на Милан. Месяцы подготовки, споры и переговоры, интриги, предательства, целые реки золота и серебра – все это теперь ничего не значило.
Все теперь решали простые солдаты. Впереди – месье и их главные козыри: свирепые швейцарские пастухи. Между нами – поле с ниточкой дороги. Поперек – девять огромных уступов вала с батареями пушек в вершинах и рвом пять на десять футов у подножия. Затем – курящиеся дымом фитилей роты аркебузиров по пять шеренг в каждой: если смотреть сверху, длинный такой пунктир на пять тысяч стволов. Ну а за ними – мы.
Четыре коробки баталий, ощетинившиеся лесом пик и алебард не хуже напуганных ежей. Три ежа, по четыре тысячи ландскнехтов в каждом, приползли из-под Мюнхена, а один ежик был испанский.
Большой, откормленный, надо сказать, ежик, чуть меньше пяти тысяч солдат. Ему, растопырившему вместо игл новомодные испанские пики, а точнее – копья с широкими, в ладонь, наконечниками с загнутыми назад краями, доверили беречь наш левый фланг. Там же держал флаг маркиз Пескара.
Центр и правый фланг облюбовали квадраты ландскнехтов. Стояли мы шагах в пятидесяти от вала, что было разумно. Неясно ведь, куда точно ударят французы крепкими руками своих швейцарских наемников. А так мы имеем шанс везде поспеть, прямо-таки в любую точку фронта, без промедления. Ну а там – добро пожаловать в гости! Ха-ха-ха.
Да и от огненно-чугунных жал французских пушек подальше.
Сами атаковать мы не собирались, надо ли пояснять очевидное! Ждали мы, ждали атаки. Ну а в тылу, далеко за пехотным строем, развернулась вся наша броненосная конница. Три тысячи германских рыцарей и тысяча испанских идальго.
Вдали за кавалерами виднелся лагерь, окруженный вагенбургом.
Еще дальше стоял городок Бикокка, чье имя сегодня кровавыми буквами будет занесено в книгу истории… А еще дальше ждал трепещущий в страхе Милан, опасаясь мести французов в случае их победы или радостного буйства торжествующей солдатни в случае победы нашей. И непонятно еще, чего больше.
Для бюргеров что o-la-la, что Hoch Keiser звучало одинаково страшно. Да в гробу они видали всех нас и всех наших родственников, если честно.
Сколько раз за долгие века старались императоры прибрать к рукам эту золотоносную землю?! В 1176 году у Леньяно сам Фридрих Барбаросса обломал зубы о ломбардское кароччио[40]! А вот теперь свершилось. То, что не удалось Гогенштауфенам, исполнили Габсбурги. Только что за счастье в этом для простых горожан?
А на нас взирала вся Европа, без преувеличения.
И играли эту нелепую игру по жестоким правилам: каждый за себя. И один только Бог, как обычно, за всех.
