Она удовлетворенно обозрела дрожь моей плоти и, танцуя, раскинув в стороны руки, в самом деле развернулась ко мне спиной. О! До чего же она была красива! В полумраке и колеблющихся ночных тенях душный сумрак феррарской ночи обволакивал ее молодое, ждущее тело прозрачным покрывалом желания. Она, не прекращая своего медленного танца, легко оседлала меня, словно умелая наездница необъезженного коня. Больше она ничего не говорила.
Да и я тоже, потому что все мои слова она запечатала долгим поцелуем.
А потом Порция показала, что она и в самом деле опытная наездница и, что из этого следует логически, давно не девочка. Ушла она только под утро. Все это время мы не спали ни секунды…»
«…готов биться об заклад, что Гульди все-таки познал сеньору Порцию Джованьолло, презрев настоятельные мои остережения. Остается молиться, что Лукка ничего не знает и не узнает, так как большинство феррарок к этим годам давно лишаются невинности, так что неуемный нрав Пауля ничего не испортил. Иначе мы рискуем потерять ценного осведомителя и хорошего друга. В одном я совершенно спокоен: даже напившись пьяным, Пауль не станет трепаться о своих амурах, что выгодно отличает его от большинства наших соратников.
Мы пришли в земли Республики. В самом скором времени нас ожидают город на море, коему покровительствует святой апостол евангелист Марк, и наше задание, а вернее сказать, часть его. После, если Бог даст и будем живы, мы направим коней в Рим, а потом во Флоренцию.
Феррарскую миссию нашу можно считать выполненной. Предварительный отчет составлен и отправлен ко двору императора с верным человеком. Полные и подробные сведения хранятся у меня, и отвезу их только я или Пауль, если по Божьему попустительству со мной что-либо приключится.
По настоянию моего спутника мы попросились на ночлег в один францисканский монастырь, который очень ему приглянулся. Он сказал, что давно не видел такой совершенной и лаконичной архитектуры. А я ответил, что его вкус весьма состоятелен и что это в самом деле древняя постройка от конца двенадцатого столетия. Я очень хорошо знал эти края и эту святую обитель, посвященную пресвятому апостолу Марку, как многое в землях Республики.
Отец-настоятель фра Альберто, в прошлом тирольский мелкопоместный дворянин, принял нас ласково и предоставил кров. Выспавшись, я и мой товарищ подошли к мессе, а после с наслаждением осмотрели превосходные фрески и иконы. Многие из них, как рассказывал нам настоятель, принадлежали кисти несравненного Амброджо Лоренцетти – из почтенной школы старых мастеров четырнадцатого столетия.
Великолепное распятие вызвало настоящий восторг Пауля, который и на миг не мог от него оторваться, созерцая блеск итальянского живописца с полчаса, чем чрезвычайно растрогал фра Альберто, не ожидавшего подобной чуткости от случайного путешественника. Спутник мой и товарищ не преминул задать несколько тонких и умных вопросов о манере живописи и традиции изображения.
Часть разговора, в коем я принимал непосредственное участие, заслуживает точного пересказа. Пауль спросил: “Отчего римские солдаты, охраняющие Святой Крест, вооружены и одеты столь странно? Я не знаю, как выглядели легионеры кесарей, но вряд ли они могли одеваться так, как они изображены”. Фра Альберто нимало не смутился и продолжал отвечать спокойно и рассудительно, что выдавало знающего и образованного человека: “Дорогой мой гость! Твоя правда, солдаты, и горожане, и крестьяне, и весь прочий чин изображаются на иконах, в священных книгах и прочих духовных произведениях так, как видит иконописец или миниатюрист в момент создания полотна или миниатюры. Я сам, просмотрев множество превосходных работ по всей Италии, Бургундии и Германии, изумлялся, отчего старые произведения изображают, скажем, римлян, в платьях и оружии своего времени? На полотнах кватроченто мы видим латы того же времени, а картины наших современников показывают нам тех же персонажей, одетых точно как рыцари или пехотинцы одеваются в наши дни. А ответ в том, мой дорогой гость, что духовное полотно – не более чем символ, не требующий точной передачи деталей, но служащий возвышению духа в молитве. Детали же служат возвышению разума, который в гордыне своей может победить дух, что в служении веры недопустимо”.
Так он говорил, а я вспомнил весьма к месту, что знаменитые византийские мастера никогда не употребляли и по сей день не употребляют в своих иконописных работах перспективу, показывая тем, что изображенное имеет надмирное значение и бытие, неподвластное нашим земным суждениям и правилам.
