Когда мы распрощались, вашего покорного слугу слегка пошатывало. Господи, да разве может в человеке быть столько энергии?!
Тассо в школе так и не появился».
«…После того как Пауль Гульди любезно пригласил меня с собою. Картоны, что хранятся в Совете Синьории, чудесны, слов нет, чтобы описать их великолепие. Недаром люди искусства почитают их настоящей школой живописи, ибо два титана, чьим мастерством восхищается вся Европа, в этих работах превзошли сами себя.
Ничтожный Пьетро Содерини, которого наши войска с треском вышибли из Флоренции в 1512 году, этим заказом, пожалуй, навсегда обессмертил свое имя. Пройдет жалких двести лет, и кто такой Содерини, никто и не вспомнит, может быть, кроме нескольких пропитанных пылью служителей Клио[50]. А имена Леонардо и Микеланджело пребудут в веках, и хитроумный Пьетро навсегда приклеится к их славе.
Право, история сохраняет не только геростратов, чему не может не радоваться сердце образованного человека.
Полотно да Винчи изображает триумфальную победу флорентийской конницы над сиенцами в битве при Ангиларе 1440 года. Момент, когда под ударами мечей падает знамя Сиены, передан с великой живостью, так что кажется, что ты оказался там – в пылу сражения, слышишь лязг доспехов и звон клинков, а рука всякого настоящего солдата, хоть раз вкусившего смертельной карусели, сама ищет рукоять шпаги.
Микеланджело живописал битву при Кашине 1364 года.
Из вод реки Арно выбегают обнаженные пехотинцы, поднятые тревожным сигналом труб, и спешат к своему оружию. Как говорил Бенвенуто Челлини и как я это запомнил: “С телодвижением таким прекрасным, что никогда ни у древних, ни у других современных не видано произведения, которое бы достигало такой высокой точки мастерства”.
Названный сеньор не преминул, правда, восторгаясь картонами, сообщить, что копии, что он снял с них, по его мнению, удались даже лучше оригиналов. К сожалению, сеньор Челлини болтлив и хвастлив не менее, чем талантлив.
Пока мы разглядывали вышеупомянутые картоны и другие произведения, к нам присоединились некие господа Луиджи Пульчи и Микеле Реджио – знакомцы Челлини.
Реджио оказался скульптором и тут же принялся уговаривать моего спутника позировать ему, так как, по его словам, “никогда не встречал столь совершенного сложения и воинственной фигуры в сочетании со столь красивым и правильным лицом”.
Мне Реджио не понравился, так как в нем было что-то порочно женственное, а заговорщическое подмигивание и жесты, что посылал мне за спиною у того Челлини, только укрепили мои подозрения.
Пауль, однако, по обычной своей наивности не понял ничего и ничего не заметил, после недолгих переговоров согласившись послужить натурщиком для сказанного Микеле Реджио. Согласие его вызвало новый приступ веселья у Бенвенуто и его приятеля Луиджи Пульчи. Надо бы предупредить Пауля о возможной нездоровой природе Реджио.
После мы проследовали в таверну “У трех корон”, где и пробыли до глубокого вечера в компании художников, их друзей и развеселых подруг. Туда же явился известный ваятель Пьетро Торриджани, который недавно вернулся из Англии, где выполнял большую работу для короля Генриха Тюдора[51].
Я много слышал об этом человеке, который, будучи искусным художником, чаще сражался на войне, чем занимался искусством. И в самом деле, он больше напоминал великого вояку, нежели скульптора, особенно жестами своими, зычным голосом и привычкой грозно хмурить брови, способной нагнать страху на любого храбреца.
Торриджани много и занимательно повествовал о своих приключениях и подвигах “у этих скотов англичан”, как он неизменно изволил их называть.
Вино лилось рекою, и разгоряченный хмелем Челлини умудрился повздорить с Торриджани из-за давней его размолвки с Микеланджело Буонарроти. Их помирили, хотя, кажется, каждый остался при своем мнении, ведь эти итальянцы горячи, как андалузские скакуны, и упрямы, как ослы, а синьор Челлини в обоих качествах вообще имеет мало равных.
Только ссора была прекращена, как он умудрился поругаться с Луиджи Пульчи, ибо некая молодая привлекательная особа, которую, кажется, звали Пантасилея, уделяла персоне Пульчи гораздо больше благосклонного внимания, нежели ему, что вызвало ревность, неудовольствие и серьезную ссору, едва не закончившуюся дракой. Это уже меня мало занимало, так как я смог, наконец, отдаться наслаждению женскою лаской, вознаграждая себя за те долгие месяцы воздержания…»
