«…Сегодня уже второй день, как я выступаю в несколько непривычном для меня качестве, а именно позирую для сеньора Реджио. Я не имел времени записать это ранее и теперь восполняю досадный пробел. Микеле Реджио – чрезвычайно вежливый и обходительный юноша, много времени уделяющий своей внешности. Он в самом деле весьма красив и ухожен, что заметно отличает его от коллег по художественному цеху и тем более от моих брутальных собратьев по цеху солдатскому.
Адам Райсснер высказывал некие невнятные предостережения относительно его персоны, которые я никак не соотносил с реальностью. В самом деле, какую, скажите на милость, опасность для меня может представлять стройный тонкокостный мальчик? Попытки выяснить что-либо у Челлини, хорошо его знавшего, натыкались на длительные пароксизмы истерического смеха, которые заканчивались неизменным похлопыванием по плечу и словами: “Ничего-ничего, позируй спокойно”.
К слову, Адам пропал из городских апартаментов Икара Тассо – его наконец
– Прошу прощения за вольность, мадемуазель, не вы ли служили моделью для Венеры, что стоит в пьяццо герцога Урбино?
– Мадам, ваши прекрасные лопатки перетряхнули всю мою прожитую жизнь, позвольте целовать ваши тонкие пальцы?
– Извольте, мадемуазель, я совсем не могу разглядеть браслет на вашей ручке, это олово? Белое золото с жемчугом? Что вы говорите?! На фоне вашего запястья жемчуг смотрится словно булыжники из мостовой…
– Фроляйн, меня зовут Адам, не согласитесь стать на сегодняшнюю ночь моей Евою?
– Изысканная красота вашего утонченного профиля затмевает даже несравненное сверкание вашего бюста, который превосходит красотой даже вашу грациозную талию… мадам, вы вся в тени, вас почти не видно!
– Мадемуазель, вы когда-нибудь видели настоящий толедский клинок? В самом деле? Ну что вы, это очень просто и очень красиво. Его главное отличие в его гибкости и одновременно прочности. Его можно согнуть в любую дугу, но он всегда распрямится. Это свойство называется упругостью. Не желаете взглянуть? У меня их два… оба отменно упругие…
К концу второго вечера мне представлялось, что таких “вводных фраз” у него в запасе несколько тысяч на все случаи жизни.
Но вернемся к моему позированию. В мастерской Реджио долго и придирчиво выставлял зеркала, добиваясь нужного освещения, подбирал грифели для эскизов, подходящее положение мольберта.
– Паоло, друг мой, вот теперь все идеально. – Он произносил мое имя на здешний мягко-игривый манер.
– Тебе виднее, ты же художник.
– Это точно, это точно… хорошо, когда тебя понимают, это такая редкость… Разденься, Паолито.
– Не понял, как это разденься?
– Пауль, ха-ха-ха, в одежде ваяют только скучных стариков – якобы исторических деятелей. И то для надгробий в основном. Ты не похож на надгробие, в тебе столько жизни, – эту фразу Микеле произнес полулежа на рабочем столе и поигрывая длинным хвостом своих угольно-черных волос. Я уже осознал трепетное отношение здешней культуры к нагой натуре, поэтому безропотно оголился. Хлопотное же это дело, доложу я вам!
– Божественно, Паолито, божественно! – заговорил художник, вскочив со стола и обходя меня кругом. – Все-таки глаз скульптора – есть глаз скульптора! Я в тебе не ошибся: твое тело – произведение искусства само по себе. Оно стоит увековечения под чуткими прикосновениями моих пальцев. Ты похож на ожившую статую древнего бога далекой Эллады… Тебе никто об этом не говорил? – Мне в Италии наговорили столько разных комплиментов, что всех не упомнишь. И фехтованием моим восхищались (чего там восхищаться, видели бы они старого Тиу-Айшена, ха-ха-ха), и телосложением, что я понимаю с трудом, и образованием, последнее, впрочем, вполне заслуженно. С каменным болваном, правда, еще не сравнивали, это точно. О чем я не преминул сообщить ваятелю.
– Го-о-осподи, Паолито, вы, немцы, все такие приземленные?! Вечно юный Аполлон, Юпитер, Марс – болваны, как ты можешь?! – Он, казалось, рассердился сразу за все прекрасное, но внезапно сменил гнев на милость, заулыбавшись и поведя кончиком грифеля по моей обнаженной груди. – Хотя… рядом с тобой они именно болваны. Мертвые каменные идолы. С тобой мы создадим настоящую кра-а-асоту… навечно…
– Давай уже создавать, у тебя холодно, черт возьми!
Микеле рисовал, ругался, комкал листы, заставлял замирать в разных неудобных позах и постоянно восторгался моей мускулатурой и кожей. Вот далась ему кожа? Что он в ней нашел?! Обычный эпидермис. А еще ему не нравились волосы на голове, точнее, почти полное их отсутствие.
– Паоло, зачем ты бреешь голову? Ты похож на унылого ежика!
