Затем Глава Объединенных Церквей встал и указал мне на дверь. На этом наше интервью закончилось.
Не думаю, чтобы он посчитал меня дураком. Все было гораздо сложнее.
Это был момент, когда я сделал свое предложение. Но я так и не понял, что означала эта его такая необычная реакция. И это беспокоило меня. Мое упоминание о дорсайцах не могло быть таким впечатляющим. Я хотел было спросить об этом Джаймтона, но решил, что мудрее будет немного подождать.
Наконец настал тот день, когда Брайт задал вопрос, который он рано или поздно обязан был задать.
— Ньюсмен, — сказал он, — ты как-то говорил, что героями становятся, победив прежних, признанных героев. Ты упомянул при этом, как пример, прежних героев в общепринятом мнении: Дорсай... и Экзотику.
— Да, Старейшина.
— Но эти безбожники с Экзотики, — медленно выговаривал он слова, будто пробуя их на язык, — они ведь используют наемные войска. А что толку разгромить наемников? Даже если это легко и возможно!
— Но почему бы вам не рискнуть, — спросил я. — Такого рода победа могла бы создать вам благоприятное общественное мнение. Правда, для встречи с Дорсаем Френдлиз еще не вполне подготовлен...
Он тяжело взглянул на меня.
— А с кем мы могли бы рискнуть? — потребовал он.
— Ну... всегда есть небольшие группы людей, которые хотят что-то изменить. Скажем, если небольшая инакомыслящая группа наймет ваших солдат для свержения конституционного правительства... Конечно, я не хотел бы, чтобы повторилась ситуация с Новой Землей...
— Мы получили деньги, и нас не касается, кто выиграл в той грязной войне, — раздраженно бросил Брайт. — Разве мы не придерживались Кодекса Наемников?
— Да, но силы противников на Новой Земле были примерно равны. И вот, если бы вы оказали помощь крохотному меньшинству против всей государственной машины... Скажем, что-то подобное борьбе шахтеров Коби против шахтовладельцев!
— Что? Коби? — Брайт в задумчивости начал мерить шагами свой кабинет.
— Как ни странно, ньюсмен, но я уже получил подобную просьбу о помощи, причем на совершенно выгодных условиях, от группы...
Он снова сел за стол и внимательно посмотрел на меня.
— От группы, подобной Коби? — сказал я невинно. — Уж не сами ли шахтеры взывают о помощи?
— Нет, не шахтеры!
Брайт помолчал, затем встал и подошел ко мне.
— Мне сказали, что вы собираетесь покинуть нас, ньюсмен.
— Я?
— Не думаю, что меня не правильно проинформировали, — почти весело проговорил он. — Мне сказали, что сегодня вечером вы улетаете на Землю. Вы что, уже купили билет?
— В общем... да, — кивнул я головой, изображая растерянность. — Как это я мог запамятовать? Неужели я не сказал вам об этом, сэр?
— Доброго пути, ньюсмен, — протянул мне руку Брайт. — Я очень рад, что мы смогли достичь с вами понимания. Можете рассчитывать на меня в будущем. Думаю, что в следующий ваш приезд на Гармонию мы лучше встретим вас?
— Благодарю, — просиял я.
— До свидания, ньюсмен.
Мы снова пожелали друг другу всего наилучшего, и я отправился в отель. Мои вещи были уже упакованы. На столе лежал билет на вечерний лайнер.
И вот, пятью часами позже, я находился уже в космосе, на пути к Земле.
А еще пятью неделями позже движение «обывателей» на Святой Марии, тайно обеспеченное людьми и снаряжением с Френдлиза, совершило быстрый и кровопролитный переворот, заменив законное правительство лидерами Голубого Фронта.
На этот раз я не просил встречи с Пирсом Лифом. Он сам вызвал меня.
Когда я шел по коридорам «И. Н. С.» и подымался по эскалатору к его кабинету, головы одетых в гильдийскую униформу людей поворачивались, провожая меня взглядами.
За три года, прошедшие после того, как лидеры Голубого Фронта захватили власть, многое изменилось для меня.
Я получил свой час мучений от встречи с сестрой. И каждый раз, когда я вспоминал про это, с новой силой вспыхивали мои боль и сожаление. Чтобы отомстить за все, я предпринял два действия — на Святой Марии и на Гармонии. Я привел свою месть в движение. Эти три года действительно изменили меня. Поэтому-то Пирс Лиф и вызвал меня. За эти три года сила моего знания стала полной в такой мере, что по сравнению с ней та, что была у меня, когда я говорил с Брайтом, казалась мне слабой, хрупкой, словно только что родившейся. Я грезил местью, клинком в руке, который вершит правосудие. То, что я сейчас в себе ощущал, было неизмеримо сильнее, чем какое бы то ни было прежде чувство, сильнее, чем желание есть и пить, чем желание любить или жить.
