— Чего вздыхаешь, Ваня? Плюнь ты на эту тыловую тилигенцию, подумаешь, умники какие! — сказал Аким и зло сплюнул. Он предполагал, что Ванюша все еще не может забыть обидные слова писаря и каптенармуса. Он слышал этот разговор. — Смиренного всегда бог милует, — добавил он и поднял в рысь свою любимую пару гнедых.
— Да я, дядя Аким, не про то, — тихо сказал Ванюша. — Вспомнилось, как работал на фольварке и зимой вывозил навоз на поле... А тут война, отступление.
Аким хмыкнул:
— А ты помнишь, Ванек, как я сказал, когда вступали в германскую землю, что путя не будет.
— Как же, помню. А может, и хорошо все пойдет?
— Дай бог, — ответил суеверный Аким.
Когда въехали во двор, Ванюша спрыгнул с воза. Около клуни уже собрались в кружок пулеметчики. Скрипка лихо выводила молдаванский танец, а пулеметчики пара за парой шли кругом, крепко притоптывая ногами.
— Становись на молитву, — послышалась команда дежурного.
— Тьфу! — озлился кто-то. — Как в мирную пору завели порядки.
Команда выстроилась. Спели «Боже, царя храни», а затем «Отче наш». После этого всех распустили. Пулеметчики потянулись в клуню на ночлег. Откуда-то доносилась песня:
А вдали были видны зарева пожаров, откуда-то глухо доносилась артиллерийская канонада. Солдаты улеглись в ряд на солому, покрытую палатками и подпертую бревном у ног. Укрылись шинелями, и пошли тут воспоминания о довоенной жизни...
Ванюша с Толей вспоминали Одессу, порт, Ланжерон, пологий берег Пересыпи. Вскоре заснули, но и во сне им чудилась Одесса.
Пулеметчики наслаждались заслуженным отдыхом. Вечерами команда выстраивалась и с песнями шла в соседний фольварк... Там солдат встречали батрачки, и начиналось общее веселье; ведь женщинам тоже было скучно — мужья ушли на войну. Тут же под скрипку начинались танцы, а после пара за парой расходились по укромным углам.
Потом команда опять выстраивалась, и кто-нибудь из унтер-офицеров вел ее обратно. Пулеметчики затягивали песню:
Песня широко разливалась в тихий вечер по лугам и полям, отдаваясь эхом в темном лесу за речкой. Пулеметчики пели эту песню очень хорошо. Слаженно вступали голоса за запевалами, могуче и сильно лились басы:
Господа офицеры гордились молодцами-пулеметчиками и выходили даже встречать команду, рассаживаясь на крылечке. В самом деле, приятно было слушать душевную песню и смотреть на стройное каре, медленно, в ритм песне двигающееся по дороге.
Иногда перед ужином разрешалось сходить на речку покупаться. Кое-кто ухитрялся за это время сбегать на фольварк, стоявший на горе за речкой, повидаться с батрачками и условиться о будущей встрече. Ванюша, Толя и Миша любили купаться и прыгали с берега в самое глубокое место у домика лесника. Сам лесник, старый-старый поляк, любовался ребятами, вспоминая, очевидно, свою молодость. Обычно он посасывал большую, с длинным изогнутым мундштуком трубку.
Старый лесник жил со своей внучкой Ядвигой. Яде — славненькой, белокурой, с голубыми глазами девочке в короткой юбчонке в большую клетку — было лет четырнадцать. Ее лицо, руки и ноги успели уже загореть, а может быть, от природы были приятного смуглого цвета. Ребята быстро подружились с нею. Они помогали старику в кое-какой работе по дому. Это было истинным удовольствием для Ванюши, Толи и Миши; они даже радовались, когда команда задерживалась на фольварке: можно было подольше побыть около Ядвиги и ее доброго деда.
Однажды Ванюша и Миша заметили, что Толя смотрит на Ядю какими-то недобрыми глазами. Посоветовались между собой и предупредили: смотри, мол, не того, а то морду набьем. Толя понял и больше вообще не появлялся у домика лесника. А Ваня с Мишей продолжали навещать Ядю. Поляк был рад, что у детей сложились такие добрые отношения, он их так и называл — «дети» и был спокоен за свою любимую сироту-внучку.
Славные это были дни для пулеметчиков. В корпусном резерве находились уже около месяца. Время года стояло прекрасное: начало лета, май. Все вокруг цвело, и оттого на душе было еще светлее. Жизнь шла размеренно и просто. С утра строевые занятия, потом обед, тактическая подготовка, ужин и вечерняя прогулка с песнями. А потом танцы на фольварке с «паненками», как привыкли уже величать батрачек пулеметчики...
Но когда-то должен был настать конец такому житью. Не вечно же полку находиться на отдыхе. А, впрочем, почему бы и нет? Елисаветградцы долго были в боях без смены (пока переформировывался 255-й Аккерманский пехотный полк) и имели законное право на длительный отдых. Все догадывались, однако, что вот-вот придется выйти на передовую. От этого предчувствия рождалась грусть, нудная солдатская грусть с посасыванием под ложечкой...
