После обеда полагался час отдыха, а в три часа опять начинались занятия. Продолжались они до шести часов вечера, затем все шли на ужин и с семи часов на «прогулку» с песнями. С восьми до девяти часов сорока пяти минут было «свободное» время в казарме, после чего следовало построение на вечернюю поверку. А там — молитва и в десять часов вечера — отход ко сну. Так работала раз и навсегда заведенная солдатская машина. И работала безотказно.
Когда Гринько попал в шестое отделение второго взвода, то отделением временно командовал ефрейтор Николай Манасюк, выпущенный из учебной команды после трехмесячного обучения (срок обучения везде был сокращен). Ввиду общей слабой успеваемости в учебных командах солдатам, отлично заканчивавшим курс обучения, присваивали звание младшего унтер-офицера, а совсем плохо оканчивавшим — ничего не присваивали. Но последние все же были на примете у начальства, на всякий случай их числили в списках роты вице-ефрейторами, и если они показывали прилежность по службе, то есть были аккуратными доносчиками, то их вскоре производили в ефрейторы. Николай Манасюк был вице-ефрейтором, и уже по этому можно было судить о его «уровне».
Назначение Ванюши командиром отделения Манасюк воспринял с неприязнью — пропала надежда на скорое назначение отделенным командиром. Но он оставался помощником Ванюши. А Гринько вовсе и не радовался своей должности, все просился, чтобы его поскорее зачислили в маршевую роту и направили на фронт. Однако командиру роты приятно было иметь среди отделенных командиров фронтовика, да еще георгиевского кавалера. К тому же он сразу заметил, что Ванюша отлично знает материальную часть пулемета «максим», и всегда подолгу задерживался в шестом отделении, восхищаясь тем, как Ванюша проводит занятия. И действительно, Гринько умел подойти к солдатам. А то в свою очередь старались не подводить своего отделенного командира. Манасюк быстро смирился со своим положением, тем более что Ванюша давал ему возможность показать себя перед отделением — разрешал ему проводить всякие построения, делить сахар и махорку.
Пришла очередь Ванюши вести на прогулку взвод. Он построил солдат и вывел на плац. Манасюк попросил у Ванюши разрешения покомандовать взводом — а во взводе 120 человек — это целая рота. Командовать такой массой людей было заветной мечтой ефрейтора Манасюка, привыкшего еще дома в крепком зажиточном хозяйстве своего отца покрикивать на батраков. Ванюша разрешил, и тут Манасюк показал свои «способности». Вдруг он скомандовал:
— Бегом... марш!
Взвод побежал.
— Ты не очень-то гоняй, — сказал Ванюша.
Но взвод бежал и бежал. Пожилые солдаты стали отставать, нарушая строй.
— Скомандуй шагом! — крикнул Ванюша.
Но Манасюк словно не слышал. Тогда Ванюша сам скомандовал:
— Ша-а-гом марш!
Ефрейтор Манасюк сконфузился и зло сверкнул глазами в сторону отделенного. Больше Ванюша не разрешал Манасюку командовать взводом и отделением, а все построения производил сам. Сам же стал делить сахар, махорку, иногда только поручал Манасюку проследить, чтоб бачки после еды хорошо промыли кипятком и протерли досуха да чтоб чисто было под нарами и в пирамиде. Вот как раздосадовало Ивана Гринько несправедливое отношение Манасюка к солдатам! Разумеется, Ванюша, который и пальцем никого не трогал в своем отделении, строго-настрого запретил Манасюку кого-либо обижать.
Все солдаты (не только шестого отделения, а и всего взвода) скоро полюбили отделенного Ивана Гринько. Был случай, когда один из солдат нечаянно толкнул командира соседнего отделения младшего унтер-офицера Витрюка. Тот сразу окрысился и хотел было ударить солдата, но видевший все это Ванюша вскочил с нар и крикнул:
— Витрюк, не смей!
И не дал ударить.
— Своих подчиненных я сам наказываю, — заявил Ванюша.
Он никогда никого не наказывал, а сказал так для того, чтобы выбить из рук Витрюка, известного мордобойца, а стало быть любимца подпрапорщика роты, всякое право на жалобу.
Унтер-офицеры взвода не любили Ванюшу и договорились подложить ему свинью. Гринько это почувствовал и решил опять проситься в маршевую роту. С разрешения подпрапорщика и командира взвода он обратился к командиру роты капитану Царенко. Тот его внимательно выслушал и заметил:
— Я сам был на фронте и люблю боевых пулеметчиков, но почему бы тебе не пойти в школу прапорщиков?
— У меня нет образования, ваше высокоблагородие! — отрезал, вытянувшись, Ванюша.
— Это пустяки, я походатайствую, и ты пройдешь экзамены, сдашь экстерном на права вольноопределяющегося второго разряда. Ты воевал, ранен и георгиевский кавалер — это учтут экзаменаторы. Вот Николай Манасюк мне подал докладную записку, просит допустить его к таким экзаменам, а он ведь только и всего, что доброволец, а на фронте не был. Я направляю его записку с ходатайством о допуске, и, наверное, его допустят. А ты ведь намного больше развит, чем он. — И капитан заключил таким тоном, будто они с Иваном Гринько пришли к единодушному решению: — Нет, ты обязательно пиши мне докладную, и все будет в порядке.
— Слушаю, ваше высокоблагородие, подумаю.
