Ванюша покорно нюхал, и подпрапорщик был доволен, что «хронтовик» нюхает, хотя знал, что это подстроил младший унтер-офицер Витрюк. Ванюша понимал не хуже него, в чем тут дело, он тоже был не лыком шит. Но выхода не было, ничего никому не докажешь. Дело кончилось выговором.
Но все же доброе отношение к людям — черт его знает откуда оно взялось у командира отделения! — покорило и Манасюка, он стал с уважением относиться к Ванюше. Вот и дежурство по кухне прошло благополучно, а ведь было оно очень тяжелым.
Как-то разговорились по душам. Манасюк советовал Ванюше готовиться к сдаче экстерном на второй разряд, но Ванюша упорно отказывался: он очень хотел вернуться в полк, увидеть Митрофана Ивановича, которого полюбил, как отца, Геню Шимановского, так интересно объяснявшего отношения между бедными и богатыми и горячо восстававшего против несправедливости в жизни. И Ванюша верил Генриху Шимановскому, выходцу из польских инсургентов. Хотя Генрих и был сыном полковника, а все же говорил правду. Ванюша многое, очень многое узнал от этого вольноопределяющегося первого разряда и сделал свои выводы.
Ванюша решил написать Валентине Павловне письмо и, устроившись на нижних нарах у окна, где было определено место для командира отделения, стал сочинять послание. Он осторожно отвечал на вопросы Валентины Павловны, даже намекал, что любит ее, но вместе с тем сообщал, что твердо решил не хлопотать о поступлении в школу прапорщиков, а уехать на фронт и сражаться с врагом так, чтобы добиться производства в прапорщики на фронте: он еще завоюет право получить три Георгия, а с ними и звание прапорщика. Тогда наступит счастливая минута их встречи, и он скажет ей все-все...
Это чистое, нежное, наполненное благородными чувствами письмо все от начала до конца прочел Манасюк, лежа на верхних нарах. Оказывается, он все это время подглядывал за Ванюшей, а когда Гринько написал адрес на конверте, то и адрес запомнил. После этого Манасюк часто заводил разговор с Ванюшей о сердечных делах, но Ванюша все отнекивался и уходил от этой темы.
Вскоре взвод отправился из Ораниенбаума в Петроград на погрузку мяса для продсклада. Взвод четко промаршировал с песней по столичным улицам, хорошо поработал, швыряя в вагоны из холодильника жирные туши черкасских быков. Командир взвода, подтянутый, аккуратный офицер, поблагодарил взвод за службу. Манасюк сказал Ванюше:
— Неужели ты не хочешь быть таким же офицером? Как красиво он одет! Снаряжение какое! А сапоги...
Офицер выглядел действительно как на картинке: в лаковых сапогах, в лайковых перчатках, туго обтягивавших руки, в лихо закинутом башлыке, в золотых погонах.
— Нет, не хочу! — зло ответил Ванюша, очевидно, потому, что хотел быть именно таким подтянутым и красивым, да чтобы грудь его к тому же была украшена четырьмя Георгиями.
— А знаешь, Ванюша, тогда бы не устояла перед тобой Валентина Павловна Снегирева, — вдруг как бы между прочим проговорил Манасюк.
Ванюша как ужаленный встрепенулся:
— Откуда ты знаешь это?
— Я прочел твое письмо, когда ты его писал. Ведь ты писал на нижних нарах, а я над тобой лежал, — как ни в чем не бывало ответил Манасюк.
— Это бессовестно, нечестно! Ты — свинья!
— Ну, пусть так, Ваня, пусть я свинья. Но я не мог не прочесть письмо, раз ты его писал на моих глазах. Я и адрес Валентины Павловны запомнил, и если ты не станешь прапорщиком раньше меня, то я поеду к ней и расскажу, как ты ее любишь.
— Она это знает, — огрызнулся Ванюша. — Ей об этом постарались сказать другие.
— Ну, прости меня, я не хотел причинить тебе зла.
Ванюша постепенно приходил в себя. Обида на Манасюка пропала. Ведь он честно сознался во всем, а из слов его выходило, что он поступал так с благими намерениями.
— Ну ладно, — пробурчал в конце концов Ванюша.
И они пожали друг другу руки.
Поезд подошел к станции Ораниенбаум, и началась выгрузка мяса. Затем взвод направился с песнями по улицам этого маленького захолустного городка. Наскоро одетые девицы выбегали полюбоваться военными, больше всего, конечно, молодым офицером, который явно рисовался перед ними. Девушки улыбались ему и шушукались между собой. Солдаты все это замечали и еще злее подхватывали: «Дуня я, Дуня я, Дуня ягодка моя».
Ванюша шел злой и угрюмый. Он не пел, а только шевелил губами и широко открывал рот, где полагалось петь громко. А дума у него была одна: «Все равно не буду сдавать экстерном на второй разряд, а пойду на фронт». К тому же Ванюша не был уверен, что выдержит экзамены. Ведь он так мало знал...
Опять потекла обычная казарменная жизнь. Ванюша налег на тренировки в разборке и сборке пулеметного замка, часто состязался с кадровыми унтер-офицерами. Теперь он во всем их опережал. Ванюша слово в слово, как в наставлении, знал взаимодействие частей пулемета «максим» во время заряжания и стрельбы, даже изложил это в стихах:
