Так, сопровождаемый комиссией, Гринько ввалился в палату. Степан проводил его до умывальника. Ванюшу вырвало, и ему как будто стало легче. С помощью Пронина он снова добрался до палаты, разделся и улегся в постель. Палата ходила кругом, а когда он закрыл глаза, то все под ним закачалось, как на корабле во время шторма. Через некоторое время он заснул тяжелым пьяным сном.
Утром Степан рассказал, что Ванюша выходил ночью на улицу, а потом долго искал свою кровать. Вот этого Ванюша действительно не помнил и, как ни старался, вспомнить не мог, поэтому свои ночные блуждания решил скрыть от комиссии.
А комиссия между тем приступила к исполнению своих обязанностей. Она установила над «пациентом» строгое наблюдение. Ванюше был свет не мил: так трещала голова, что хоть волком вой. Сколько ни лил он холодной воды на голову, подолгу держа ее под открытым краном, ничего не помогало. Так с больной головой и дрожью во всем теле, с полным отвращением к пище, он пришел в столовую на завтрак. С большим трудом заставил себя съесть немного жареной картошки и кусочек солонины, с жадностью выпил большую кружку чая, а на вино и смотреть не мог.
После завтрака комиссия в полном составе, в присутствии большого числа любопытных, заслушала полный отчет Ванюши за прошедший день: где были, что пили, как возвращались в госпиталь, кто какую помощь оказывал, какие вопросы задавал в воротах госпиталя дежурный вахтер, что ему отвечал Ванюша? Это был пристрастный допрос. Чтобы сбить Гринько с толку, ему задавали каверзные вопросы относительно событий, которых на самом деле не было. Времени на раздумья почти не отводилось. Вопросами его засыпали и те, кто вообще не входил в комиссию: многие были заинтересованы, чтобы посрамить Ванюшу, так как им в свое время приходилось каяться в грехах перед комитетом.
Но Ванюша выдержал с честью испытание, и спор был решен в его пользу: пьяный всегда помнит, что делает. Сторонники Ванюши поздравляли его, а противники досадовали. Ведь теперь комитет не поверит тому, что, мол, ничего не помню, ничего не знаю. Нет, голубчик, врешь, все помнишь, пожалуй-ка в изолятор на трое суток. А это преотвратительное дело — просидеть несколько суток в полном одиночестве в маленькой конуре, насквозь пропитанной карболкой.
Правда, самому Ванюше пришлось иметь объяснение с администрацией госпиталя. Когда «шеф д'опиталь» понял, какова истинная подоплека Ванюшиного проступка, он хохотал до слез: черт побери этих русских, до чего принципиальные люди! И потом, никогда не знаешь наперед, что может прийти им в голову. Однако этот довольно странный «опыт» пошел на пользу делу и заметно укрепил авторитет Ванюши. Теперь часто было достаточно одного появления «президента», чтобы вернувшийся из самоволки пьяный моментально утихомиривался. Комитет же получил возможность заняться другими делами. Примерно раз в неделю он собирался для решения неотложных вопросов с администрацией госпиталя — о выдаче и хранении нового обмундирования, поступившего в госпиталь в результате настойчивых ходатайств комитета перед военным представительством русских войск во Франции, о создании в госпитале русской библиотеки и т. п.
Слухи о революции в России доходили до госпиталя медленно. Это не на фронте, где окопная жизнь сближает солдат до братства, где любая весть распространяется с быстротой молнии, где исправно работает «Солдатский вестник». Поэтому раненые, основательно уже подлечившиеся, находили развлечение по своему уму-разуму. Основной утехой продолжали оставаться самовольные либо с разрешения начальства прогулки в город.
Самым интересным местом в городе считался район, где в дешевых кафе гремела заводная музыка и полно было солдат всяких национальностей — от черных африканцев до чопорных англичан. Солдаты толпой ходили прямо по середине улицы. По тротуарам ходить было сложнее, так как до предела обнаженные девицы разных возрастов и комплекций задевали военных, зазывая в свои каморки. Эти каморки отделялись от тротуара лишь занавесью и очень редко легкой дверью. Разумеется, некоторые из солдат не особенно заставляли себя упрашивать. Ведь скоро придется опять ехать на фронт. А там война. Кто из прогуливающихся сейчас по этой улице уцелеет — неведомо. Во всяком случае, надежды на то, что останешься жив, слабые. Вот солдаты и старались взять от жизни то, что им доступно. Да и стоит ли вообще задумываться над этим? Убивают ведь на войне без разбора, чист ты, как ангел божий, или грешник превеликий. Такова была грубая мораль, выработанная всем укладом безобразной армейской жизни тех лет: «сегодня и пьяны и сыты, а завтра — что бог пошлет...»
Ванюша уже давно не получал писем из России. На последнее письмо Веры Николаевны, которое получил накануне наступления, он не ответил: не до этого было. Давно не было письма и от «марен». И неудивительно: тут была, так сказать, политическая подоплека. В официальных французских кругах быстро иссяк прилив добрых чувств к русским солдатам, усилившийся было после их героического наступления под Бримоном.