Узнали об Октябрьской революции в России и заключенные тюрьмы с особо строгим режимом в городе Бордо. И перед ними забрезжила надежда на спасение. С восторгом слушали они вести о первых шагах Совета Народных Комиссаров, о твердых и настойчивых действиях Ленина.
Первое известие о великих событиях в России принес в тюрьму дядя Мишель (так звали старика-надзирателя). Оно было короткое. Старик, напустив на лицо строгость, проговорил тихо, так, чтобы не слышал чернокожий часовой:
— Русские рабочие и крестьяне под руководством большевиков взяли власть в свои руки, создали Советское правительство и премьером назначили Ленина. Наша буржуазия и все газеты очень ругают русских большевиков, значит, власть в России действительно взяли в свои руки бедные люди...
Это известие с быстротой молнии облетело все камеры. А дядя Мишель как ни в чем не бывало скрылся в своей служебной комнатке. Этот человек многого насмотрелся за три года войны и из преданного властям тюремного надзирателя превратился в доброго товарища арестантов, который всегда окажет какую-нибудь услугу: то от карцера спасет, то записочку передаст с воли, а то и «расскажет что-нибудь утешительное. Меняются люди.
Как-то среди ночи по коридорам застучали кованые сапоги надзирателей. Тюремщики открывали камеры, по списку вызывали русских и приказывали собираться в дорогу.
Все были в недоумении: куда, что ждет их впереди? Однако быстро оделись в свои донельзя изношенные шинели и построились во дворе тюрьмы. В стороне появился конвой: значит, куда-то поведут. Глоба призвал всех к выдержке, спокойствию и тут же высказал предположение, что дело движется к лучшему: ведь недаром же взяли власть в России мозолистые руки рабочих и крестьян.
— Да и мы, стало быть, недаром боролись в Ля-Куртине, — отозвался Варначев.
Послышалась команда:
— Становись по два.
Арестантов еще раз пересчитали, потом их окружили конвойные и повели за ворота тюрьмы. Там русских поджидала еще одна группа конвоиров. Арестованных усадили в специальные трамваи и повезли к железной дороге. Разговаривать и курить было запрещено, по углам вагонов торчали конвоиры. Ночь была на редкость темная. Трамваи с грохотом проносились по пустым улицам, нагоняя тревогу. Многие теперь уже думали о другом: расстреляют без суда — и делу конец. Но какой-то внутренний голос говорил, что нет, не может быть... Как это так — расстрелять без суда, ведь следствие еще не закончено, обвинительное заключение не предъявлено... Дело формальное, конечно, но все же... А как же в Ля-Куртине? — возникала новая мысль. Расстреляли же целую бригаду! А тут группа безвестных арестантов. Кому они нужны? Кто их спасет от произвола власть имущих, которым не нужны для расправы над людьми ни моральные, ни юридические нормы и обоснования. Классовая борьба беспощадна.
Мучительно тянулись минуты. Вагоны визжали на крутых поворотах, а редкие электрические вспышки под трамвайными дугами озаряли лица сумрачных конвоиров.
На железнодорожном тупике всех пересадили в арестантские вагоны и под усиленным конвоем повезли куда-то дальше. На другой день прибыли на станцию Рошфор. Арестантов вывели на пристань и погрузили на самоходную баржу. Захлопнули люки. Был слышен лишь приглушенный плеск волн, баржа тихо покачивалась. Наконец все стихло. Загремели люки, послышалась команда:
— Выходи.
Так и этот транспорт арестантов прибыл в Иль д'Экс.
Арестантов распределили небольшими группами по казематам, и они попали в объятия своих же друзей — куртинцев, членов батальонных и ротных комитетов. Солдаты обнимались, целовались, плакали от радости. Тут-то и узнали узники из тюрьмы Бордо, что теперь над русскими войсками во Франции господствуют французские законы, а законы эти к иностранцам применяются «по-особому», то есть с таким беззаконием, что от хваленой французской демократии вообще ничего не оставалось.
— Таскаем мешки с цементом с одного места на другое — вот тебе и работа, и закон, и справедливость, — возмущались «ветераны» Иль д'Экса.
И снова потянулись тяжкие тюремные будни.
Но мятежный дух куртинцев смирить было невозможно. Он пробивался сквозь все препоны. Появились небольшие, написанные от руки листовки, которые на работах можно было обнаружить между мешками и цементом. Из одной такой листовки заключенные узнали, что французские власти, боясь международных осложнений, а также под давлением протестов Советской России не решились осуществить свой коварный замысел — предать куртинцев военно-полевому суду. «Скоро наступит освобождение, — говорилось в листовке. — Продолжайте борьбу!»
Как-то перед выходом арестантов на работу на плацу появился комендант острова и приказал построить всех заключенных в каре с интервалами между казематскими группами, чтобы исключить какой бы то ни было контакт. Он прошелся перед строем, заложив руки за спину, и начал свою речь: