— У нас во Франции даром хлеб никто не ест, по закону это не положено. Мы ведем тяжелую войну, и каждый, кто живет на французской земле, должен трудиться на пользу Франции, содействуя тем самым скорейшей победе над Германией и ее союзниками. Вы составляете обузу для Франции, мы не знаем, кто и когда будет расплачиваться за ваше содержание и питание. Поэтому вас скоро направят на полезные работы в те районы Франции, которые будут указаны администрацией свыше.
— Мы уже расплатились, господин комендант! — послышался ясный и твердый голос в центре каре. — И за себя и за нашу страну. Мы целый год защищали французскую землю под Реймсом, мы обильно полили ее своею кровью под Бримоном, да и на других участках фронта много наших братьев пали смертью героев. Какой еще цены вам надо, какого вы расчета требуете? По приказу своего правительства вы помогали зверски расстреливать нас в Ля-Куртине, а теперь мучаете голодом и посылаете на каторжные работы, которые угнетают нас своей бессмысленностью.
— Кто, кто это говорит? — всполошился комендант. — Взять его!
Но конвоиры никак не могли найти говорившего: голос доносился из гущи строя.
— Мы едим не ваш хлеб, а наш кровный, российский, который присылает нам наш народ, — прозвучал голос с левого края каре.
— Атансьон, внимание! Развести группы на работы, — распорядился взбешенный комендант.
На этом и закончился разговор. Но он оказался весьма полезным. По крайней мере, коменданту был вручен счет, по которому буржуазная Франция должна будет платить, а не получать. «А во-вторых, — думали арестанты, — судить военно-полевым судом нас, очевидно, не будут. Вместо каторжных издевательских работ на острове Иль д'Экс предполагается отправка на работы во все концы Франции. А это означает, пожалуй, и полное освобождение из-под стражи».
Беседа имела и другие полезные последствия. Конвоиры слышали, что говорили куртинцы в ответ коменданту острова и, по-видимому, поразмыслив над этим, стали более человечными. Поэтому камараду Жаку удалось за два-три дня обежать все казематы и передать заключенным очень важные сведения. Он сообщил, что получен приказ произвести среди русских вербовку волонтеров для службы в союзных армиях, главным образом во французской армии, и отправить этих волонтеров в Рошфор. Всех же остальных вывезти с острова на общеполезные работы во Францию.
Действительно, через несколько дней администрация провела опрос всех куртинцев-ильдэксовцев. Волонтеров не оказалось. Повторный опрос на другой день дал те же результаты. Началась отправка на работы. В течение недели на острове освобождался каземат за казематом. Всех отправляли в Рошфор, а оттуда по железной дороге — в разные районы Франции. Попадали люди в основном на лесоразработки, на угольные шахты и рудники.
С большой надеждой на лучшее встретил весть о свершившейся в России Октябрьской революции и лагерь Ля-Куртин. Находившиеся здесь русские считали, что боролись не напрасно, что какая-то капля их мужества влилась в общенародный поток великой борьбы рабочих и крестьян России, который смел своим бурным напором помещиков и фабрикантов, капиталистов и их прислужников и утвердил власть Советов...
Но французское правительство не желало оставлять в Ля-Куртине русские войска. Солдат начали вербовать на работы главным образом военного значения. Началась отгрузка русских и из Ля-Куртина.
Большинство солдат-куртинцев отвергли это предложение и продолжали требовать отправки в Россию. Это вызвало ряд репрессий. Куртинцев стали морить голодом: ведь «во Франции никто даром хлеб не ест». Затем солдатам объявили, что неподчиняющихся будут посылать в разные места на принудительные работы.
Для приведения этой угрозы в исполнение к лагерю вновь стали подтягиваться французские войска. Ля-Куртин был оцеплен усиленным нарядом патрулей, солдатам запретили отлучаться за пределы лагеря. «Все нарушающие этот режим будут немедленно арестовываться», — говорилось в приказе генерала Комби.
В результате репрессий и запугивания французскому командованию удалось отправить на работы около трех тысяч человек. Но почти шесть тысяч русских солдат все же оставалось в лагере и продолжало стойко держаться. Они категорически отказались ехать на работы, не говоря уже о том, что с возмущением отвергли всякие предложения отправиться на фронт. Какие только меры жестокости к ним не применялись! Но успеха французскому командованию эти меры не принесли. Куртинцы мужественно переносили всякие издевательства. «Ни в легион, ни на работы не пойдем» — эти заявления произносились твердо и решительно. Русских людей не учить переносить горе и мучения!..
Однако и французская реакция умела обращаться с непокорными. Были применены крайние меры, и началось формирование отрядов для отправки в Северную Африку.