— Думаю, не отравимся, если выпьем из одной бутылки с Гвандой.
Ван Рейс улыбнулся мне, открыл ее и сделал большой глоток.
— Это вещь, — произнес он. — После тяжелого трудового дня ничего нет лучше, чем выпить доброго напитка. И все же…
— Да, знаю: нет ничего лучше бутылочки холодненького «кейптаунского». Жаль, что нам не удалось прихватить одного из кубинцев.
Я взял у Ван Рейса бутылку и допил оставшийся бренди. Это был не самый лучший бренди, который когда-либо производила Южная Африка. Он проскочил как огонь, потом внутри разлилось приятное тепло.
Мы с Ван Рейсом подошли к мертвым кубинцам и обшарили их Взяли личные номера, кошельки, оружие с кубинской маркировкой.
— Хватит, я думаю, — сказал Ван Рейс. — Да, действительно жаль, что нам не удалось захватить их. В последнее время они стали очень надоедливыми, эти кубинцы. По крайней мере, мы знаем, что они готовят вторжение.
— Не сегодня ночью, — добавил я, — но все равно будет.
— Да, в этом нет никакого сомнения. — Ван Рейс не был ни оптимистом, ни пессимистом. Он все воспринимал солидно и спокойно. — Но мы с ними поборемся,
конечно. А что нам еще остается делать? Но здесь им не Ангола. Часть наших побежит в Южную Африку. Надеюсь, добегут. А остальные никуда не уйдут и будут драться.
Я сказал Ван Рейсу, чтобы собрал людей, а потом посмотрел, в хорошем ли состоянии оставшийся грузовик.
— Поднимай пленного, пускай лезет в кузов, — приказал я Марсдену. — И смотри за ним.
— Как за любимой мамочкой, — ; ответил англичанин.
Ван Рейс закончил осмотр грузовика.
— Не так уж он и плох Покрышки поистерлись на этих дорогах. Призов на нем не получишь, но, думаю, поедет.
— А с бензином как?
— В баке больше половины. Запасов нет, они были в первой машине, которую мы взорвали. Для начала нам хватит, а в районе Умтали мы встретимся со своими.
— Будем надеяться. Ладно, поехали.
Двух погибших наемников мы оставили там, где они лежали. Мы не прочитали молитв над их телами, не прозвучал над ними и прощальный салют. Леманн и Смит приехали в Родезию воевать за тысячу шестьсот долларов в месяц — плата хорошая для любой армии. Как только мы отъедем от лагеря, из тьмы выйдут шакалы и начнут рвать их на куски.
Только когда Кесслер зажег фары, я увидел, что Ван Рейс ранен в бок. Он сказал, что это поверхностная рана, кость не задета, но в Африке любое поверхностное ранение, если его надолго оставить необработанным, может оказаться смертельным. Когда я предложил ему, чтобы он занял мое место рядом с Кесслером, он отказался. Думаю, он считал, что командир должен ехать на удобном и почетном месте.
— Не спорь, поедешь с водителем. А мы с Гвандой поедем наверху, подышим ночным воздухом.
Мы с Марсденом завалили Гванду в кузов, куда залезли и остальные. Кесслер включил передачу, и машина тронулась. Когда она поворачивала, свет фар на мгновение осветил лагерь. С точки зрения наемника, зрелище было весьма симпатичное. Кесслеру, этому кровожадному крауту, здесь понравилось все. Да так понравилось, что я подумал, как бы он не вышел из машины и не начал все это фотографировать.
— Бог мой! Ну, мы им дали, а, командир?
Командир! Брови у меня сами приподнялись от удивления: это был первый знак уважения со стороны Кесслера, с тех пор как я его знал. Что ж, сэр, теперь ты точно заработал свою сигару. Как бы то ни было, все приятнее, чем если бы он целился мне в спину.
Ведя машину с большой осторожностью, Кесслер выбрался на дорогу. Грузовик был старый, двигатель пора было выбрасывать, но, очутившись на дороге, он повез нас на вполне приличной скорости — миль пятнадцать-двадцать в час. На плохих участках — до десяти.
По мере того как дорога наматывалась на колеса, я с радостью думал о том, как хорошо, что по ней не надо идти. От нас несло, как от козлов, мы были измотаны, болячка на болячке от марш-броска, и я не думаю, что среди нас был хоть один, кто не мечтал бы о горячем душе и чистом белье. Гванде было нечего сказать, и мне так больше нравилось, потому что совсем не хотелось его слушать, по крайней мере, в этот момент. Может быть, позже, но не сейчас.
Луна вот-вот собиралась скрыться, над степью появились красные полосы занимающейся зари. Пока солнце не появилось из-за горизонта, было холодно. Я спросил Гванду, не хочет ли он пить. Он хмуро ответил, что нет. Мне же лучше: чем меньше ему, тем больше мне. Но если бы он попытался изображать голодовку и отказался от воды, то я схватил бы этого ублюдка и залил бы ему воду в глотку.
Взошло солнце — пылающий огненный шар, а мы еще не доехали до места, где я взорвал грузовик и где друга погибшего ирландца, видимо, сейчас рвали на куски шакалы. Утренняя прохлада улетучилась, через час солнце в полную силу будет заливать своими лучами бескрайнюю равнину. После лагеря дорога долгое. время шла под уклон, а сейчас мы снова катились по ровному плато. Вот проехали те три сожженные деревни, и я посмотрел на реакцию Гванды. Никакой реакции: он спал. Спали и остальные, кроме Марсдена, который, кажется, никогда не дремал.
