— Дай лучше я этим займусь, командир, — обратился он ко мне. — Я полжизни проработал на заправочных станциях.
Гванда полулежал на траве, опираясь спиной о камень, а Марсден наблюдал за ним. Руки у Гванды были по-прежнему скованы за спиной.
— Вы не снимете их? — спросил он.
— Нет, — ответил я. — Там везде ты был не очень смел, а здесь вдруг у тебя проснется смелость. Так что наручники останутся. Если есть какая нужда, Марсден тебе поможет.
Когда один из наемников подошел к грузовику и стал смотреть, как Тиббз изображает ремонт двигателя, то тот махнул ему, чтобы уходил.
— Иди, не загораживай свет. Один грузовик — один механик, договорились?
Проверив охрану, я подумал, что можно немножко поспать. Я никак не мог понять, что происходит, что там затеял одноглазый майор. И не узнаешь никак, что нас ждет. Майор, вроде, должен выйти на связь. Может, и выйдет. У меня не было уверенности, что на этот раз от него не последует приказ бросить оружие и ждать, пока нас возьмут в плен. Солдат регулярной армии, может, и выполнит такой приказ, но будь я проклят, если я так сделаю. Коли они задумали играть двойную игру, то у нас мало шансов. Если я откажусь выполнять приказы и вернусь с людьми в Солсбери, они вполне могут многих из нас расстрелять — в порядке назидания другим наемникам. Потому что наемники — это навоз, и нечего нас жалеть. Мы не имели права пересекать границы дружественных государств. Граница с Мозамбиком тянулась на сотни миль, и я знал, что нас ждало, если бы мы хоть раз переступили через нее.
Я поспал лишь несколько минут. Меня разбудил Тиббз.
— Майор на связи, — сообщил он. — Думаешь, на этот раз он скажет что-нибудь членораздельное?
Я пожал плечами.
— Думать не наше дело.
— Черта с два, не наше!
Этот черный парень из Дотана, Алабама, между хвастовством и болтовней демонстрировал иногда и разум.
Я взял в руки трубку:
— Рэйни слушает.
— Где ты, Рэйни? Дай свои координаты.
— Мили две к востоку от Умтали, двести ярдов от дороги, тут маленькая роща.
Я снова задумался, что там на уме у майора. Но спрашивать больше не буду. С этого момента я буду действовать на основании принятого мной решения.
Я знал, что теперь майор рассматривает карту района. Наконец, он подал голос:
— Нашел вас. Будьте там. Повтори, что вы останетесь на месте до получения новых указаний.
Понять-то я понял, но не одобрил.
— Хорошо, — сказал майор. — С пленным есть проблемы?
— Никаких проблем, сэр. Гванда отдыхает в полном комфорте.
— Мне не нравится твой тон, Рэйни.
— Я не уверен, что мне нравится ваш, сэр.
Я думал, что он взорвется, но этого не произошло. Единственное, что он сказал, это:
— Ладно, все мы устали, нервы на пределе. В общем, ты оставайся там, я снова выйду на тебя как можно скорее. — Он попытался придать своему голосу бодрость (сдалась мне его бодрость!) — Верь старому майору, — добавил он, который не даст тебе пропасть.
Какого черта все это значило?! Тиббз прислушивался к разговору.
— Тут определенно что-то не то, командир.
— Подождем еще одного разговора с майором, — твердо сказал я, — а там я буду решать.
— И сколько это будет тянуться? Я имею в виду — со стороны майора.
— Он сказал, что все решится в течение ближайших часов. Скольких часов — не сказал.
Мы ждали целый день, стемнело — а от майора ни слова. Я дал Гванде воды и кусок вяленого мяса, потом посадил его на цепь, приладив ее к грузовику. Потом снова стали ждать, а тем временем взошла луна.
У меня появилась царапина во рту, и я велел Тиббзу присмотреть за важным пленником, а сам залез в кабину, нашел там бутылку южноафриканского бренди и сполоснул рот от крови, потом выплюнул все это на прожаренную солнцем землю и почти услышал, как муравьи подбежали проверить. Вдали выл шакал, и это напомнило мне вой одинокого койота там, в западном Техасе.
Бренди обжег царапину, но после двух больших глотков она перестала меня беспокоить. Еще один шакал завыл, теперь сразу два давали концерт под африканской луной. Я сказал Тиббзу, что он может поспать, а понадобится — я его разбужу. Потом проверил наручники на Гванде, для верности прицепил висячий замок к цепи, которой ноги Гванды были привязаны к переднему бамперу.
«Полковник» заговорил на своем слишком хорошем английском. Он говорил в несколько приподнятом стиле и с такой интонацией, которую англичане называют невыносимой. Я был уверен, что такой акцент доставил бы черному массу неприятностей в любой части юга Африки. Для этих мест это был странный, почти потешный выговор. Правда, у меня ничто в этом человеке не вызывало смеха.
Было ясно, что Гванда очень высокого мнения о себе, его самоуверенность переходила пределы разумного.
Погремев цепью, которой он был прикован к бамперу, он обратился ко мне на своем необычном афро-английском:
— Ты уверен, что эта цепь выдержит меня? Раз я для вас дикий зверь, то не надеть ли на меня намордник, чтобы я еще и замолчал?
