Поддерживает меня, объясняет, что спину нужно держать прямо, слегка приседать, давить вниз. Я стараюсь делать все правильно, но самое сложное — довериться: женщина задирает сзади подол моей рубашки, наклоняется, и я понимаю, она следит, чтобы ребенок внезапно не выскользнул.
Мне разрешают лечь, отдохнуть, врач смотрит меня. В родзал заглядывает еще одна акушерка.
— О, да у вас вот-вот! Давай, давай, — подбадривает она меня.
Подходит ближе, и я вижу на кармане ее белого халата вышитый черной гладью выпуклый вензель. Дикая сила пытается вывернуть мое тело наизнанку. Ужас подступает к горлу, унося меня через время и пространство на ту улицу, в тот страшный день. Снова эта причудливая черная вязь кованых фонарей. Снова передо мной светлые стены клуба. Но я видела их в дыму, в пламени пожара, видела тела в мешках, лежащие на холодной гранитной плитке. Туда нельзя! Прочь! НЕТ! НЕТ! НЕТ!
Меня тормошит Андрей Станиславович.
— Ира, не нужно кричать «Нет!». Лучше кричи «Да!»
Я невпопад ляпаю:
— Это о другом…
Доктор нависает надо мной, ставит руку аркой над моим животом.
— Дави на мою руку…
Я давлю, и ощущаю, будто раздуваюсь, как мыльный пузырь.
Отключаюсь, проваливаюсь в безвременье. Когда выныриваю из забытья, осознаю, что что-то изменилось. Сначала возвращается зрение, и я понимаю, что рядом не только врач и акушерка. В комнате пять-шесть человек. Некоторых вижу лишь боковым зрением, все заняты, а чем — не ясно.
Возвращаются звуки: люди негромко переговариваются, слышны какие-то тихие вздохи, хлюпанье и как будто даже мяуканье.
Андрей Станиславович подходит ближе, и я различаю победные искорки в его глазах. Словно он выиграл спор, или получил приз.
И пока я пытаюсь понять выражение его лица, меня обходят с другого бока и на грудь кладут…
Ах! Я боюсь вдохнуть, шевельнуться. Замираю под теплым розовым комочком. Голеньким, влажным, родным. Мою ладонь осторожно кладут сверху. Я скашиваю глаза и вижу рыжий пушок на затылке, складочки на лбу, пухлые щечки, крохотный носик и в узких щелочках глаз голубой проблеск. Сережкины глазки.
Я разлепляю пересохшие губы и тихонько шепчу:
— Лёвушка! Здравствуй, сынок!
Больше необычных дежавю у меня не было. Обычных, впрочем, тоже.
Считается, что дежавю испытывают в основном молодые люди до 25 лет, потом оно случается значительно реже. Ощущение «все это уже было» в жизни молодых родителей присутствует постоянно: открываешь новую пачку подгузников, обжигаешь руки, стерилизуя бутылочку, пошатываясь от недосыпа, встаешь ночью к плачущему малышу. Вот только все это и вправду было вчера, позавчера, неделю назад, и к дежавю никакого отношения не имеет.
О том, что я пережила во время родов, я рассказала мужу, и только ему одному, на следующий день после возвращения из роддома. Мы долго сидели обнявшись на диване в гостиной, но ни он, ни я не пытались дать объяснения произошедшему. Просто сидели и молчали, пока Лёва не заплакал, прося есть. Да и кто мог бы это убедительно объяснить?
Я и позже думала обо всем, что случилось. Действительно ли в день родов мое настоящее пересекалось с прошлым, и я неосознанно отправляла себе послания, предопределившие судьбу? Или это были галлюцинации, вызванные запредельной болью? Или чья-то незримая воля управляла мной, подталкивала, как слепого котенка, чтобы я не сворачивала с пути к своему счастью?
Но мысли стали возвращаться к загадкам прошлого все реже и реже. Времени на то, чтобы строить предположения и рассуждать попросту нет. Разумеется, наша жизнь с рождением ребенка изменилась кардинально. Сначала было сложно, мы спорили и ссорились, устанавливая новый порядок в доме, пытались идти к общей цели, как сказочный Тяни-толкай — в противоположные стороны. Постепенно страсти улеглись. Разногласия просто утонули в море позитива, связанного с нашим Львенком. Кстати, Лев, как и предполагал муж, действительно внешне похож на льва густой рыжей шевелюрой и зелеными глазами. Серо-голубыми, как у всех новорожденных, они были лишь в первые месяцы младенчества, а потом поменяли свой цвет. Зато Сережин серо-голубой цвет глаз и русые волосы унаследовала дочка. Она родилась через пять лет после сына, мы назвали ее красивым редким именем Любава.
Недавно дети, как это ни странно, напомнили мне о сайте знакомств «Мамба»: Лёва, ему шесть и он готовится к школе, писал буквы и долго показывал сестре ярко-оранжевую букву «М». В нашей семье оранжевый — любимый цвет. Прочитала, что он вызывает положительные эмоции, тонизирует, заряжает энергией для новых дел, приносит счастье. Так или иначе, свое счастье мы обрели в том числе и благодаря оранжевой «М».
А еще о «Мамбе» мне иногда напоминает муж. Когда мне не удается ни продавить его, ни обойти хитростью, ни как-то иначе побороть его упрямство, я восклицаю что-то в духе: «Господи, за что мне это все?!». А Сережа с хитрой улыбкой произносит: «Ты сама меня выбрала!» — и делает жест, будто нажимает пальцем на сердечко на воображаемом экране.