Квартира матери располагалась на втором этаже таунхауса в пригороде. Туда она переехала после того, как банку стало понятно, что лучше дом забрать сейчас, чем потом не забрать ничего с мертвеца.
Поднявшись по отдельной лестнице у бокового входа, я открыл дверь своим ключом. В последние месяцы она практически жила в этой квартире. Умирающие люди нуждаются в заботе гораздо больше, чем живые, они уже переступают черту бытия и небытия. В спальне были сумерки, только ночник освещал кровать. Я сразу понял, что опоздал. Чемодан выпал из рук. Подбежав к кровати, я упал на колени, схватил холодную руку. Я не успел. Не успел. На столе лежала записка:
«Мой мальчик, пришло время расставить всё на места. В дестве ты очень болел. Шансов было мало, и твой папа пошёл на крайние меры. В Игре ему обещали твоё спасение. И он сделал то, о чём никогда мне не говорил. Но я видела в его глазах что-то ужасное, что-то жуткое. Я не хочу такой участи для тебя. Никогда, слышишь, никогда не иди в Игру. Не хочу смотреть на тебя и видеть тот ужас, что пережил твой отец. Я уйду сама. Не вини меня. Люблю тебя и прощай».
Мир рухнул и я тонул в его обомках. Зазвонил телефон.
– Здравствуйте, мистер Сандерс, оцените, пожалуйста, Игру по десятибалльной шкале…
Я помнил это дерево всё детство. Большой старый дуб во дворе. Пока рос он, я рос вместе с ним. Я мечтал, когда вырасту, стану выше этого дуба. В двенадцать лет я умер. По старой семейной традиции меня закопали возле дуба. Теперь его корни едят меня, и он продолжает расти, поддерживая своими ветвями всё мироздание.
Когда я родился снова, я всё ещё помнил тот дуб. Но не мог его найти. Я жил с родителями на берегу моря, в рыбацкой деревне. Я просыпался и засыпал под шум волн – первая и последняя колыбель. Море большое и сильное. Его сила чувствовалась в приливе, во время урагана, когда огромные волны кусали скалистый берег, пытаясь откусить кусочек. Мечты. Когда я вырасту, то построю корабль и буду плавать по морю, как наездник на дикой лошади, пытаясь приручить непокорную солёную воду. Я много рисовал. Родителям нравились мои рисунки. Я старался нарисовать предыдущие свои жизни, пока не забыл совсем.
Мама приносила суп с креветками и морскими водорслями, даже ложкой я закручивал водоросли в рисунок.
Со временем мои рисунки стали страшнее. Я нарисовал, как мистер Лебеди бьёт свою жену стулом, превращая стул в щепки. Когда сказали, что супруга мистера Лебеди скончалась, упав с лестницы, родители поняли правду. Они осознали, что я – особенный. От падения с лестницы не бывает таких синяков. Все всё знали. Синий, голубой, тёмно-голубой, фиолетово-красный, бордово-зелёный – цвета моря. Никогда одного цвета. А дальше… дальше я умер снова. Мне нравился мой дом, мои родители, моё море. Но лихорадка не щадит никого. Какими бы прекрасными ни были ваши мысли, какими бы счастливыми ни были вы.
Дерево. Каждый раз в начале я вижу только его. На холме. Ему не одна тысяча лет, корни тянутся на сотню миль, километров, обнимая землю. Его крона держит небо. Его листья – это звёзды, это луна, это солнце, это планеты без названия. Тьма поглощает дерево – я открываю глаза и вновь живу.
На центральной площади чёрный дым. Поднимается хищной змеёй над городом. Тётушка закрывает шторы и говорит, чтобы я брался за французкий. Я никогда раньше не слышал выстрелы, но понимаю – это они. Я вижу, как тётушка вздрагивает при каждом. Учебник французкого кажется неизвестным писанием, рисую птиц на полях. Хочется бежать на улицу и посмотреть, что там происходит. Тётушка закрыла все двери, и спрятала ключ.
«Mon garçon manqué», – называет она меня.
Затем я услышал только слабый щелчок, и мне заложило уши. Дом рухнул на нас.
Вот дерево зацвело, хотя я и не видел его другим. Только цвеущим. А значит, Вы сможете прочитать мои записи ещё раз, только уже в другой книге.
С
Ты – молодец!
Серьёзно!
Ты дочитал книгу до конца.
Жму тебе руку, если ты мужчина.
Целую в щёку, если ты женщина.