Я спустилась по тропинке к пляжу. Песок обжег босые ступни. Первые шаги были твердыми. Потом менее уверенными. Потом… ноги стали превращаться в ватные столбы. Шум волн нарастал. Не гул, а конкретный, физический звук – накат, шипение отступающей воды. Как тогда. Звук вошел в виски, вцепился в барабанные перепонки.
Один шаг. Всего один шаг к теплой воде… И БАМ.
Холодный дождь сек по лицу. Черный гроб. Священник. Крематорий. Земля уходит из-под ног ОБВАЛОМ. Руки подхватывают… Запах. Запах моря, влажного песка, соли – слился в носоглотке с призрачным, но отчетливым запахом мартовского дождя на похоронах, запахом сырой земли и траурных цветов. Остается только черная дыра в груди и ледяная пустота, засасывающая все.
Песок под ногами поплыл, превратился в зыбучий ил. Каждый шаг – пытка. Шум волн заглушил все – он был внутри, грохотал в висках, как кровь при падении. Синева моря поплыла, закрутилась воронкой. Стала темно-зеленой. Холодной. Надвигающейся. Тьма. Холод. Никто не видит. Никто не поможет. Мамы больше нет.
– Нет! – хрипло вырвалось, но было лишь мычанием. Воздух перестал поступать. Сердце колотилось, рвалось из клетки груди. Глаза заволокло черной пеленой. Я согнулась, рухнула на колени, потом на четвереньки. Песок прилипал к ладоням, к лицу, забивал рот. Я задыхалась, судорожно хватая ртом соленый воздух, который не наполнял легкие. Трясло, как в лихорадке. Мир сузился до пятна мокрого песка подо мной и всепоглощающего ужаса. Бездна. Она здесь. Она взяла меня.
– Мамочка!
Где-то вдали, сквозь рев в ушах, послышались голоса. Испуганные. Крик о враче. Но это был шум из другого мира.
Инстинктивно, судорожно, я отползла. Подальше от воды. К сухому, горячему песку. Дрожь не отпускала. Слезы текли ручьями, смешиваясь с песком на губах. Унижение. Стыд. Сломленность. Моя слабость обнажилась перед всем миром.
И тут краем затуманенного зрения я увидела. Наверху, у начала нашей тропинки. Две фигуры. Этьен. Манки. Они стояли неподвижно, как изваяния, наблюдая. Он не спешил на помощь. Не звал. Не выражал ни жалости, ни раздражения. Его лицо – непроницаемая маска в лучах солнца. Тень от кепки скрывала глаза. Одна рука была сжата в кулак за спиной. Манки сидел рядом, настороженно, ухо подрагивало.
Они просто смотрели. Фиксировали мое унижение. Мою агонию на песке. Свидетели полного краха. Свидетели того, как бездна внутри оказалась сильнее любой надежды. Хуже самой бездны был этот взгляд. Беспристрастный. Неумолимый. Приговор. Он видел все. Видел, как я сломалась.
Я опустила голову на горячий песок, закрыв глаза от стыда и бессилия. Гул моря смешивался с шумом в ушах и тиканьем моих призрачных мечтаний. Тень на песке, его тень, казалось, тянулась ко мне через все расстояние, безмолвная и всепонимающая.
Солнечный луч, теплый и навязчивый, уперся в страницу блокнота. Я сидела у распахнутого окна, спиной к комнате, лицом к бездне. Но не рисовала ее. Нет. Я пыталась поймать страх. Не морской пейзаж, а саму суть ужаса – черные, рваные мазки углем, клубящиеся в центре листа, как дым, как темная вода, затягивающая воронка. Рука двигалась сама собой, нервно, почти судорожно. Каждый штрих – напоминание о вчерашнем позоре на песке, о его непроницаемом лице, наблюдающем сверху. Стыд горел щеками.
Тень упала на страницу. Не от облака. От человека. Я вздрогнула, не оборачиваясь. Знакомое присутствие, тяжелое, молчаливое, заполнило пространство за моей спиной. Он стоял в проеме своей двери, которую теперь запирал с удвоенным усердием после моего вторжения.
Этьен мельком посмотрел на меня и хрипловатым голосом с едва уловимой, леденящей насмешкой произнес:
– Опять корчишься? Надоело смотреть, как ты бледнеешь от вида воды.
Слова ударили, как пощечина. Я сжала уголь в кулаке, чувствуя, как он крошится. Для него это всего лишь вода. Он сводил всю мою боль, весь ужас, все воспоминания о темноте и похоронах к… воде. Я медленно обернулась. Он опирался о косяк, руки в карманах рабочих брюк. Взгляд – не холодный, а… устало-раздражительный. Как будто мой страх был лично ему неудобен.
Мой голос дрогнул, но прозвучал громче, чем ожидала, с обидой и вызовом:
– Это не просто вода! И не ваше дело!
Он не шелохнулся. Только бровь чуть приподнялась – скептически, провокационно.
Этьен, отчеканивая каждое слово, сказал:
– Мое дело – смотреть на это каждый день? Нет. Так что?
Пауза.
Он выдержал мой взгляд, и в его глазах, обычно непроницаемых, вспыхнуло что-то острое, колючее. Вызов. Чистой воды.
– Боишься?
Это слово. Произнесенное им. С этой интонацией. Оно сожгло остатки осторожности. Гнев – на него, на себя, на море, на страх – смешался с отчаянием и той самой глупой решимостью, что привела меня сюда.
– Что я наделала? Этот молчаливый утес сейчас раздавит мою наглость…
Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется, но гнев был сильнее страха – перед ним, перед бездной, перед собственной слабостью. «Живи. Отчаянно», – мамин шепот слился с его вызовом.