Я встала, блокнот упал на пол, уголь рассыпался черными звездочками. Голос звенел от нахлынувших эмоций – гнева, стыда, отчаянной надежды:
– Хорошо! Научите! Если вы такой знаток!
Тишина. Только гул моря в окно. Он не ожидал такого прыжка. Его взгляд скользнул по моему лицу – разгоряченному, решительному, – потом опустился на рассыпанный уголь, на упавший блокнот с нарисованной бездной. В уголке его рта дрогнуло. Не улыбка. Скорее… тень чего-то, что могло бы ею стать в другой жизни.
Манки, лежавший у его ног, тихо вильнул хвостом, глядя то на него, то на меня. Как будто одобрял начало спектакля.
А вечером были Большие фейерверки. Весь Баркарес, казалось, высыпал на набережную. Воздух гудел от смеха, музыки, предвкушения. Я стояла рядом с Этьеном, чувствуя себя неловким придатком. Он держался чуть в стороне, руки в карманах джинс, взгляд, устремленный куда-то поверх толпы. Манки остался дома. Никаких разговоров. Никаких объяснений. Просто:
– Фейерверки сегодня. Если не боишься толпы.
И мое ошалелое:
– Да!
И вот началось. Первый залп – ослепительно-золотой – разорвал ночное небо над морем. Толпа ахнула. Второй – багровый, как вино. Третий – изумрудный дождь. Я забыла обо всем. О страхе, о стыде, об его угрюмости рядом. Я смотрела вверх, рот открыт от детского восторга, сердце колотилось уже не от паники, а от чистой, искренней радости. Каждый новый взрыв красок смешивался с восторженным визгом, я хлопала в ладоши, не в силах сдержаться.
– Мама, видишь? Видишь, какая красота?
Я чувствовала тепло слез на щеках – слез счастья.
Краем глаза я поймала его взгляд. Он смотрел не на небо. На меня. Не оценивающе. Не насмешливо. Просто… наблюдал. Как редкое явление. Как будто видел что-то незнакомое и странно притягательное. Распущенные вьющиеся каштановые волосы до лопаток, упрямые веснушки на моем курносом носу и скулах, слегка обветренные пухлые губы, ямочки на щеках – Этьен странным образом изучал детали в моем образе. Я чувствовала себя музейным экспонатом, внезапно попавшим под увеличительное стекло внимательного коллекционера. Он рассматривал не меня – живую, дышащую, возможно, неуклюжую – а какие-то части целого: изгиб брови, форму уха, текстуру кожи на запястье, выглянувшем из широкого рукава блузки. На его лице не было эмоций, лишь чистая, сосредоточенная фиксация, словно он пытался расшифровать незнакомый чертеж или запомнить очертания редкой бабочки, готовой вот-вот улететь. От этого спокойного, всевидящего наблюдения по спине пробежали мурашки – смесь смущения, любопытства и странного, щекочущего нервы ощущения, что меня видят не так, как все. Видят что-то… иное. И для него в этом ином заключалась загадка, требовавшая немедленного изучения.
– Неужели этот вечный циник… забыл смотреть на небо из-за меня?
Наше молчаливое общение в грохоте фейерверков было глубже любых слов. Он видел мое счастье. Я видела, что он его видит. И в этом был невероятный, хрупкий баланс.
Потом он коротко кивнул в сторону площади:
– Джаз. В кафе «Марина». Можно послушать.
Голос был обычным, но без привычной резкости. Просто информация. Мы прошли сквозь толпу, на площадь, где под старыми пальмами звучал томный саксофон. Сели за столик в тени. Я слушала музыку, пила холодный сидр, смотрела на огни, на танцующие пары, на его профиль, освещенный фонарем. Он сидел молча, пальцами слегка отстукивая ритм по столешнице. Мир казался мягким, теплым, полным возможностей.
«Чувствуй вкус жизни. Наслаждайся моментом» – мамин совет ожил в сидре, в джазе, в теплом вечернем воздухе.
Дорога домой была темной и тихой. Только наши шаги по гравию и стрекот цикад. У двери он остановился. Он дольше обычного искал ключи в кармане. Движения, всегда такие точные, показались мне вдруг чуть неуверенными. Я стояла рядом, глядя на звезды, на темный силуэт нашего дома, на Манки, ждущего у порога.
Я тихо, но отчетливо, глядя не на него, а в ночь, произнесла:
– Спасибо. За… за сегодня. За фейерверки. За джаз.
Пауза. Я собралась с духом, чтобы сказать главное.
– Пусть я все еще боюсь моря… Но я больше не боюсь жить, Этьен.
Он замер. Ключ замер в замке. Он не повернулся. Но я почувствовала, как он слушает. Всей спиной, всем своим молчаливым существом. Потом щелкнул замок, он открыл дверь.
Этьен произнес, своим низким, чуть хрипловатым голосом, без обычной насмешки:
– Спи.
И шагнул внутрь, растворившись в темноте своей половины. Манки скользнул за ним, бросив на меня последний понимающий взгляд.
Я осталась стоять под звездами. Слово «спи» висело в воздухе. Не ласковое. Не заботливое. Но и не резкое. Факт того, что день окончен. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы тепло разлилось по усталой груди. Потому что сегодня, несмотря на страх моря, я жила. Чувствовала каждую секунду. И его тень на песке уже не казалась такой холодной. Она была просто… тенью. Частью этого странного, трудного, но вдруг ставшего возможным лета в Баркаресе. Я вдохнула ночной воздух – пальмы, соль, полынь и едва уловимый запах пороха от фейерверков – и улыбнулась в темноту.