Добравшись до него, захлебываясь от волны и ярости, я ткнула пальцем ему прямо в грудь. Жест был агрессивный, обвиняющий, нарушающий все границы – физические и незримые.
– Здесь! И вы боитесь впустить кого-то к себе больше, чем я боюсь этой проклятой воды!
Эффект был мгновенным и пугающим. Этьен отшатнулся, будто его ударило током. Весь его гнев схлынул. Его лицо стало мертвенно-белым. Глаза, обычно скрытые, расширились до предела, и в них мелькнуло нечто невыносимое – чистая, первобытная паника, мгновенно затопленная такой бурной, дикой яростью, что холодный ужас пробежал у меня по спине. Его губы дрогнули, словно он пытался что-то сказать, но не мог выдавить звук. Этьен казался совсем чужим, опасным, как само море в шторм. Даже шум прибоя вокруг него будто утих, поглощенный ледяной тишиной его реакции.
– Да.
Он сделал шаг назад, вода хлюпнула. Его взгляд пригвоздил меня, полный немой, всепоглощающей ненависти и… предостережения.
– Да! И я опасен!
Он почти выдохнул это, но сила была такой, что я почувствовала ее физически – как внезапный ледяной ветер, сковывающий кожу.
– Тебе лучше… Тебе лучше держаться от меня подальше! Убирайся к черту отсюда! СЕЙЧАС ЖЕ!
Он не кричал. Он шипел, как пойманная змея. И это было страшнее любого крика. Этьен резко развернулся, подняв фонтан брызг, и пошел прочь, к берегу. Его спина была напряжена. Он не оглянулся. Но на краю мелководья, там, где волны уже лишь омывали щиколотки, его шаг дрогнул, на долю секунды став неуверенным, прежде чем он с новой силой ступил на песок.
Я замерла посреди моря, по грудь в воде. Холод проник в самое нутро. Дрожь била, как в лихорадке, уже не от ярости, а от шока и леденящего страха. Слезы лились рекой, смешиваясь с соленой водой. Манки на берегу метался между удаляющейся фигурой Этьена и мной, его жалобный скулеж едва доносился сквозь шум прибоя. Он не знал, за кем бежать. Наконец, скуля, он бросился за хозяином, оглядываясь на меня растерянным взглядом.
Шум моря внезапно оглушил. Плеск волн, крики чаек – все слилось в белый шум, заглушая собственное сердцебиение. Я стояла одна. Мокрая, дрожащая, с пальцем, все еще помнящим удар о его мокрую грудь, и с ледяной пустотой внутри, куда больнее, чем любая паника в воде. Я перешла черту. И он тоже. И теперь между нами бурлило не просто море, а целый океан, взбудораженный словами и его уходом.
– Я опасен.
Эти слова висели в соленом воздухе, как предупреждение буйка на штормовой волне. И самое страшное было то, что в тот момент, когда он это сказал, глядя на меня таким взглядом посреди этой безбрежной синевы, я ему поверила. Море, которому я только что пыталась довериться, вдруг показалось куда менее страшным, чем Этьен, чем та бездна ярости и боли, что мелькнула в его глазах. А доверие, хрупкое, как морская пена после фейерверков, джаза и поездки в Перпиньян, разбилось вдребезги о скалы его слов.
– Ты не понимаешь! Никогда не поймешь! – его крик, вырвавшийся из обычно сдержанного бархата голоса, все еще звенел в ушах острыми осколками.
Я отшатнулась не от громко брошенных слов, а от этой внезапной, чуждой ярости, направленной на меня. На меня. Она обнажила что-то дикое, глубоко раненое, спрятанное за каменными стенами его молчания.
Прислонившись к прохладной стене у подножия лестницы, я пыталась поймать дыхание. Сердце колотилось, как пойманная птица. Слезы дрожали в глазах. Зачем? Карусель этого вопроса кружилась в голове. Зачем мы так рвем друг друга? Зачем его прошлое – неприступная крепость, а мое присутствие кажется осадой?
Ветер, капризный и соленый, ворвался через приоткрытую боковую дверь в стене под лестницей – дверцу, которую я всегда считала наглухо закрытой в его половине. Ржавые петли скрипнули жалобно. Струя воздуха, несущая запах моря и водорослей, ударила в лицо, а под ней – что-то еще. Спертое, сладковато-горькое, знакомое до мурашек… и новое, резкое, пахнущее гарью.
Любопытство, придавленное обидой, вспыхнуло с новой силой. Что там? Почему Этьен держит это под замком? И почему этот запах… Он пробивался сквозь свежесть, настойчиво и зловеще.
Дрожащими пальцами я нащупала холодную железную скобу. Дверь поддалась со скрежетом, открыв узкую, забитую пылью нишу. В полумраке стоял старый деревянный ящик, потрепанный временем и сыростью. Запах ударил с новой силой – пыль веков, соль, сырость… и оно. Это сладковато-тлетворное амбре, смешанное теперь с едким отзвуком дыма. Горло сжалось.
Сердце замерло. Я опустилась на колени. Крышка ящика была лишь претворена. Подняв ее, я подняла и облако пыли, закашлявшись. И нахлынуло.
Не пыль. Антисептик. Хлорка. И под ними – густой, липкий запах увядания. Больницы. Мама. Ее тонкая, прозрачная кожа пахла лекарствами и тихой смертью. Я держала ее руку, пытаясь запомнить тепло, пока оно еще было. А этот запах… он пропитывал все. Он был концом.
Я зажмурилась, закрываясь от призрака. Открыла глаза. Пыль оседала, открывая содержимое ящика.