Слова, острые как ножи, вырывающие сына из материнского сердца. И я… что я чувствую теперь к нему? К этому человеку, который двадцать лет носил этот ад в запертом ящике? Сочувствие? Да. Но вместе с ним – ледяной страх. Страх, что Элоиза была права в самом страшном своем обвинении. Что его вина – не просто трагическая случайность, а нечто глубже, темнее. Что моя любовь, мои попытки пробиться к нему – наивная глупость перед лицом такой катастрофы. Как можно исцелить рану, нанесенную родной матерью? Ужас перед бездной материнской ненависти и горя, обрушившейся на подростка, сдавил горло. Перед тем, как это письмо – этот обвинительный приговор – должно было сломать его. Бросила? Нет. Она отреклась. Обвинила в убийстве. Пожелала ему смерти. И потом… подожгла его наследие. А он… отказался ее преследовать. Почему? Из чувства вины? Из последней, искалеченной сыновней любви?
Запахи сплелись в удушливый клубок: пыль, море, тлен… и гарь с верфи. Запах не просто горя. Запах разрушения – физического и душевного. Запах вины, выращенной до чудовищных размеров, и ярости, сжигающей все на своем пути.
– Что ты здесь делаешь?!
Голос Этьена рассек тишину одним ударом. Он стоял в дверном проеме, залитый светом из гостиной, но сам казался источником тьмы. Лицо – мертвенно-бледная маска. Глаза – черные бездны, пылающие не гневом, а первобытным ужасом. Он видел открытую нишу, ящик, письмо Элоизы в моих руках. Видел слезы ужаса на моем лице.
Я замерла, пригвожденная его взглядом и чудовищной тяжестью прочитанного. Слова умерли в горле. Я могла только смотреть на него, держа этот пылающий уголь материнской ненависти.
Он шагнул вперед, резко, как порыв ветра. Рука дернулась к ящику, сжалась в кулак. Сухожилия на шее напряглись, как канаты.
– Отдай.
Голос был ледяным, хриплым, лишенным чего-либо человеческого, кроме абсолютного приказа. Но подо льдом извергался вулкан.
– Анна. Отдай. СЕЙЧАС.
Я попыталась вдохнуть, найти хоть слово. Не обвинение. Не жалость. Просто… что-то. Но что можно сказать после этого?
– Этьен… – сорвалось шепотом. – Письмо… верфи… Она… она же…
Его лицо исказилось судорогой нечеловеческой боли. Он зажмурился, отвернувшись, словно получил пощечину. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах уже не было ужаса. Была чистая, безумная ярость. Ярость загнанного зверя, ярость против несправедливости мира, против меня, вскрывшей его самую страшную рану.
– ЗАКРОЙ! – заревел он, его голос сорвался на вопль, сотрясая стены. Он рванулся вперед, его тень поглотила меня и ящик.
– ЗАКРОЙ ЭТОТ ЯЩИК! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! НИКАКОГО ПРАВА ЛЕЗТЬ В МОЙ АД! ОТДАЙ ЭТО!
Он протянул руку. Ладонь была напряжена до побеления костяшек. Не просьба. Ультиматум. Пальцы дрожали от невыносимого напряжения.
Я посмотрела на письмо, на эти ядовитые строки, написанные рукой, которая когда-то гладила его волосы. На фото, где он был изгоем в собственной семье. На вырезку о том, как мать уничтожила его жизнь во второй раз. Боль сменилась леденящим страхом. Не перед его гневом. Перед той бездной отчаяния, в которую он сейчас смотрел.
– Она обвиняла тебя… – прошептала я, не отдавая письмо, а глядя в его безумные глаза.
– Она сожгла все… А ты… ты отказался…
Его рука осталась висеть в воздухе. Что-то надломилось в его взгляде. Ярость не угасла, но в ней появилась что-то еще – проблески бесконечной усталости, изношенности души. Плечи опустились.
– Она была права, – его голос был внезапно тихим, хриплым, мертвым. – В одном. Это была моя вина. Моя. Я был старшим. Я должен был знать. Должен был смотреть. Но я увлекся… лодкой, морем, своей глупой подростковой уверенностью. Отвернулся всего на минуту?
Этьен горько усмехнулся, звук был похож на стон.
– Нет. Мы были там часы, Анна. Часы! Ветер менялся, волны нарастали… а я думал, что справлюсь. Я хотел показать Люку… что я сильный. Что я как дед. Он сглотнул ком в горле, его взгляд упал на газету с заголовком о трагедии.
– А потом… порыв. Лодку швырнуло. Он… он вылетел, как щепка. Я даже не успел схватить его руку…
Этьен сжал кулак, глядя на свою ладонь, будто до сих пор чувствуя ту хрупкую ручку ребенка.
– Но волна… Она была сильнее, всегда сильнее. Она вырвала его… Он оглянулся… его глаза…
Голос Этьена прервался. Он не мог больше говорить. Он стоял, смотря в пустоту за моим плечом, в тот адский день, дрожа всем телом. Его протянутая рука уже не требовала. Она висела беспомощно, искала опоры, которой не было двадцать лет.
Запахи снова накрыли меня – соль, пыль, тление, гарь. Запах его личного ада. Я держала ключ от самой страшной комнаты в его душе. Дверь распахнулась, обнажив пропасть, куда больнее, чем я могла представить.
– А верфи… – он произнес, все еще глядя в никуда.
– Пусть горят. Пусть все горит. Это… плата. За все.
Он резко вдохнул, словно вспомнив, где он. Его взгляд вернулся ко мне, к письму в моих руках. В глазах снова вспыхнула тень той ярости, смешанной с паникой.
– Отдай! – повторил он, но уже без прежней силы, с отчаянием.