Он вспоминал (сб. «Война и музыка», о нём ниже): вырвавшись из Гомеля, бригада колесила по белорусским лесам, попала в расположение танковой дивизии, после концерта был митинг. Затем выступали у конников, пехотинцев, сапёров и чуть было не погибли, наткнувшись на наш истребительный отряд, принявший артистов за диверсантов.
Наши части то переходили в наступление, то отступали, фронт ломался, артисты потеряли связь со штабом фронта, вырваться из леса было невозможно. Однажды увидели на просеке колонну танков, обрадовались: «свои», но успели разглядеть свастики – мимо затаившихся шла фашистская колонна. Не отчаялись, не осели в соседней деревне, упорно шли дальше. Наконец добрались до Чернигова (далее цитирую в изменённой мною последовательности фрагменты заметки «Концерт на фронте» коллеги по газете «Известия» Натальи Кищик, январь, 1985 г.):
«С. М. Хромченко рассказывает мне, что до войны больше всего на свете берёг горло. А тут, во фронтовом лесу, забыл про всё. Будто и не было дождя, слякоти, сырости. Ведущий певец Большого театра, сбросил, как и блистательная Яунзем, своё тяжёлое пальто, остался во фрачной паре. И вот что примечательно: в таких условиях выступал более тысячи раз, а голос сохранился.
… Все фронтовые концерты были трудными. И все шли под аплодисменты. Но был у С. М. один, который запомнился не успехом, а ощущением особой опасности – в Чернигове, перед штурмом города гитлеровцами. Обычно бывала хоть какая-то возможность подготовиться к концерту – сосредоточиться, переодеться. Но предстоял решительный бой. И усталые, измученные скитаниями артисты решили вложить в успех сражения всё, что было – свои серебряные голоса, свой талант. Потому что знали: многие из тех, кто их сейчас будет слушать, уже не услышат больше никого, не вернуться к родным»…
В театре бригаду уже считали погибшей, но после боя артистов вывезли из горящего города, оказывая максимальное содействие и помощь – берегли. Через Брянск они вернулись в Москву, «по пути» выступив ещё и для бойцов и командиров 29-й Московской Бауманской дивизии ополчения: промокшие до нитки бойцы восторгались: «Как в Колонном зале»!..
…Как мы с отцом ехали из Тамбова в Куйбышев, не помню, но вот воспоминания Ивана Козловского: «Добирались, кто как мог. Сесть в поезд было практически невозможно. Мы 14 суток ехали на машинах. В Куйбышеве долгое время жили в железнодорожном вагоне» – и артиста балета Владимира Кудряшова: «Нас предупредили об отъезде накануне. Разрешено было взять с собой один чемодан, с местами было плохо. Представьте, в четырехместном купе ехали 8–9 человек. Я оказался в купе с Мелик-Пашаевым и его женой Шмелькиной (балерина – М. Х.), Шостаковичем, Хачатуряном. В нашем составе было 26 вагонов и 2 паровоза. До Куйбышева добирались 22 дня».
Первое время все ютились в двух школьных зданиях: классные комнаты были перегорожены на семейные отсеки верёвками, с них свисали до пола простыни, на полу – матрасы, в каждом классе двадцать и больше человек. С началом расселения отцу выделили «пенал» завуча на лестничной площадке, затем всех разместили в соседних домах по улице Фрунзе (по мере «уплотнения» квартир или даже переселения бывших квартирантов), где мы прожили до возвращения в Москву.
Поначалу в репертуаре Большого были только фрагменты спектаклей в концертных костюмах (декорации, костюмы и всё прочее довезли позже) и концерты, первые, 6-го,7-го, 8-го ноября – к очередной годовщине Октября. Через месяц в зале городской филармонии ведущие солисты оперы, балета, оркестра под управлением всех дирижёров театра открыли «официальный» концертный сезон.
