– Я не анархистка. Я всего лишь за то, чтобы государство служило людям, а не наоборот. Этого можно достигнуть ограничением сфер государственного контроля. Как это сделать? Первое и самое сложное – заставить государство подчиниться обществу. Второе – создать независимый общественный орган, который будет направлять и контролировать деятельность государства. Понимаю, звучит нереально, но я уверена, что это то, к чему нужно стремиться. Прошу простить, если моя болтовня вас утомляет. Теперь поговорим о вас. Человеколюбие заключается не в том, чтобы не наказывать за преступления, хотя в исключительных случаях лучше всего именно так и поступать, а в том, чтобы наказывать обдуманно, руководствуясь не слепой буквой закона, а собственной проницательностью и мудростью, стараясь принести преступнику пользу, если это возможно. Если же преступник безнадёжен, лучше убить его. Это и есть любовь. Наказание не должно быть местью или слепым исполнением закона во имя чего бы то ни было. По моему глубокому убеждению, длительное тюремное заключение – самое бесполезное наказание, которое можно было придумать. Если человек действительно так опасен, что его на многие годы прячут за решётку, где творится если не ад, то что-то вроде, так вот, неужели после нескольких лет напряжения, страха и унижений он перестанет быть опасным для общества? А если и перестанет, то какой ценой? Зачем обществу сломанные люди? Или, раз уж на то пошло, зачем их ломать
– Откуда вам знать, что для меня благо, а что нет? – нахмурился я. – Считаете, что знаете меня лучше, чем я сам?
– Иногда со стороны виднее, – ответила Златовласка, вернувшая своему голосу ту железобетонность, которая была в нём до рассуждений о государстве и человеколюбии. – Однако, вы правы, ваше мнение не менее важно, чем наше. Как бы вы себя наказали?
– Никак, – не задумываясь сказал я. – Я не собирался его убивать, всё вышло случайно. Это был другой "я", не тот, что сейчас говорит с вами. Я не оправдываюсь и не выгораживаю себя, просто говорю что думаю. В те минуты мной управляла неразумная часть меня, звериная часть, которая наверняка найдётся в каждом, если хорошенько поискать. В общем, я говорю об аффекте. Даже ненавидимое вами государство понимает, что аффект почти не поддаётся контролю, что он может изменить человека до неузнаваемости.
– Вы сказали: почти? Значит, иногда всё-таки можно с ним справиться?
– Мне кажется, да. Но зависит это не от воли, а от силы аффекта.
– Хорошо. Последний вопрос, Есенин. Вы жалеете, что убили человека? Раскаиваетесь?
Перед тем как ответить, я прислушался к себе.
– Я не хотел его убивать. Но буду откровенным: я не жалею об этом, не раскаиваюсь. По крайней мере, в настоящий момент. Может быть, я ещё не сполна осознал то, что сделал… И знаете… Несмотря на то, что в целом Шапокляк был мне неприятен, не могу не признать, что в нём было что-то… как бы это сказать…
– Что-то уникальное, – подсказала Златовласка.
– Да, именно, – согласился я.
– Что ж, думаю, этого будет достаточно. Я передам ваши ответы Гиппократу, и он примет окончательное решение. Вам придётся немного подождать.
– Немного – это сколько? День? Два? Боюсь, что за это время я немного окоченею.
– Не окоченеете, если будете двигаться. До встречи, Есенин.
– Постойте, я ещё вот что хотел спросить: где тут дверь?
Но ответа я так и не дождался: то ли Златовласка всё выключила и не услышала, то ли не захотела отвечать. Интересно, где установлен микрофон? Я ощупал свою футболку, но ничего похожего не обнаружил. Впрочем, это не означало, что его там не было. Учитывая техническую оснащённость Солитариуса, можно предполагать что угодно, даже то, что микрофон спрятан под моей кожей… Хм, а вдруг они действительно наблюдают за нами с помощью подкожных устройств слежения и микрофонов? Да ну, зачем им это, слишком хлопотно, да и бессмысленно. Легче установить скрытые камеры по всей территории…
