Обычно Денис старался из комнаты не выходить, делал погромче свой цветной телевизор «Радуга-719» ленинградского завода, читал что-нибудь из библиотеки, оставшейся от прадеда, вроде «Золотой осёл» Апулея или исторические новеллы Стефана Цвейга, витал в облаках или спал.
Вот и сейчас, открыв дверь своим ключом, он, не разуваясь, вместе с тубусом с чертежами курсовой работы и полиэтиленовым пакетом с батоном хлеба, консервированным лососем и морской капустой, прошёл в свою комнату и изнутри вложил в ручку-скобу двери, свою хоккейную клюшку, как засов. Теперь никто бесцеремонно не много войти и начать поучения, или вести просто пьяные рассказы.
Денис разделся, не зажигая света, ловко вскрыл на подоконнике банку лосося складными ножом, быстро съел содержимое тем же ножом с уже подсохшим с утра белым хлебом, глядя через тёмное окно на тишайшие улицы Качалова и Герцена, на покатые крыши особняков и доходных домов конца прошлого, начала этого века, кубами и прямоугольниками, с крапинками светящихся окон, заполнявшими городское пространство до проспекта Калинина. Над проспектом возвышались высотные дома-книжки советского архитектора Посохина. На них сейчас, выведенные зажжёнными в определённом порядке окнами, горели на фоне чёрного осеннего неба четыре огромные буквы, образуя надпись — СССР. Слева, на площади Восстания на шатре сталинской высотки того же архитектора сияли красные точки навигационных огней светового ограждения.
Поев, Денис устало лёг на румынскую полосатую кушетку, заложил руки за голову и закрыл глаза. В ушах всё ещё стучали колёса поездов московского метро, гудел и свистел воздух вокруг вагонов, и гипнотически плыла навстречу облицовка наклонных тоннелей эскалаторов, образуя видеоряды, словно в музыкальных клипах много раз виденного музыкального фильма «Асса», но только на его песню, сегодня первый раз сыгранную группой на репетиции:
Неожиданно произошло то, чего он всеми способами старался избежать — вместе со словами его песни возникли воспоминания и мысли умирающего старика Виванова, и те, что он за несколько дней дежурства у его койки записал в тоскую тетрадь в клетку. Неприятным было то, что возникло и то, что он не успел записать, но самое главное и страшное, то что, Виванов знал, помнил, но не говорил ему, или, если и говорил, то точно не ему.
В такие моменты Денису всегда становилось жутко, потому что это было неизвестное, непонятное, чужеродное внутри, ощущение чужого, ощущение пришедшее издалека… Всё тело тогда ломило и покалывало. Волна за волной из множество тончайших, словно комариный укусов, пробегала от макушки до пят, и каждая клеточка, каждая из тысяч митохондрий в каждой клеточке проваливались в вакуум судорог, подкрадывающихся незаметно. Иногда это причиняло резкую, острую боль. Он уже по опыту знал, что теперь ему не справиться просто так с миллиардом маленьких иголочек под кожей, что нужно какое-то время, чтобы это прекратилось. Если ничего не поможет, то остается только одно средство — бегство. А ведь ещё послезавтра, в гостях у подружки-именинницы его друга Олега, предстоял безумный молодёжный вечер, когда он будет знать всё, что сейчас скажет собеседник, и всё, что он при этом подумает про него или про других, а концу вечера ему будет казаться, что он всё знает про всех, что с ними было и что будет. И ему, Алёшину, придётся улыбаться или сделать безразличное лицо, когда в его мозг снова начнут врываться чьи-то завистливые и жадные выкрики, похотливые суждения и злые желания, дурацкие размышления и гнусные замыслы, перемешанные с пьяным бредом, полусонными галлюцинациями и видениями уже уснувших…
