Розмари надеялась, что он не будет вдаваться в подробности. Еда пришлась ей по вкусу, виски вкупе с вином подняли ей настроение, и очень не хотелось, чтобы рассказы об ужасах войны омрачали ее пребывание в Париже. К счастью, Кэррол оказался молчуном, и продолжения не последовало. Правда, он полез в карман пиджака, достал фотографию и положил перед Розмари. В те дни такие фотографии заполонили все газеты. Женщина лет восьмидесяти, вся в черном, с протянутой рукой сидит на корточках у каменной стены. Рядом с ней, таращась в объектив, голый голодный ребенок. А мимо, не удостоив их и взглядом, проходит стройная, ярко накрашенная, с начесанными волосами девушка-азиатка в шелковом платье с длинным разрезом, позволяющим полюбоваться ее великолепными ногами. На стене накарябана надпись: «Бог был здесь, но уже ушел».
– Я сделал ее для редактора отдела религии, – пояснил Кэррол и налил себе вина.
Анна взяла фотографию.
– Какая девушка! Будь я мужчиной, и думать бы забыла про белых женщин. – Она протянула фотографию молодому англичанину.
Тот долго смотрел на снимок.
– Насколько мне известно, в Китае больше нет нищих. – Он покраснел, словно отпустил непристойную шутку, и положил фотографию на стол.
Элдред Гаррисон искоса взглянул на нее.
– Новое американское искусство. Граффити. От нашей стены вашей стене.
Кэррол убрал фотографию в карман.
– Я не видел женщины два с половиной года, – сообщил Гаррисон стейку, лежащему на его тарелке.
Париж, подумала Розмари, столица удивительных разговоров. Флобер и его друзья. Она начала подыскивать предлог, чтобы уйти, не дожидаясь десерта. Молодой англичанин добавил в ее бокал вина.
– Спасибо, – поблагодарила она.
Англичанин в смущении отвернулся. Прекрасный длинный английский нос, светлые ресницы, румянец во всю щеку, полные, как у девушки, губы. И в кармане «Алиса в Стране чудес», подумала Розмари, вспоминая прочитанный летом «Конец пути». Все эти разговоры о войне. Она задалась вопросом, а что он ответит, если она шепотом спросит его: «Среди ваших знакомых нет надежного гинеколога, который может сделать аборт?»
– В нашем лагере были гуркхи, человек двести. – Гаррисон начал резать бифштекс. «Этот вечер нам суждено провести на Дальнем Востоке», – подумала Розмари. – Отличные парни. Великолепные солдаты. Японцы изо всех сил старались перетянуть их на свою сторону. Братья по крови, угнетаемые белыми империалистами, и все такое. Кормили их лучше других, давали им сигареты. Гуркхи делились едой с остальными пленниками. Что же касается сигарет… – Гаррисон покачал головой: поведение гуркхов и теперь, по прошествии стольких лет, продолжало удивлять его. – Они брали сигареты молча. А затем все как один рвали их на мелкие кусочки на глазах у охранников. Охранники смеялись, на следующий день вновь приносили сигареты, и история повторялась. Так продолжалось больше шести месяцев. Фантастическая дисциплина. Не знаю, кто мог бы с ними сравниться. Настоящие солдаты. Вокруг грязь, пыль, люди дохли как мухи, а они твердо стояли на своем.
Гаррисон отпил вина. Рассказ о давних лишениях, похоже, вызвал у него жажду. Разыгрался и аппетит.
– Наконец полковник собрал их всех и заявил, что это надо прекратить. Мол, уверенность японцев в том, что они могут подкупить гуркхов, унижает их достоинство. Он сказал, что на поползновения японцев пора дать достойный ответ. И ответом должно стать убийство охранника. У всех на глазах. Орудием убийства выбрали лопату. Ее следовало заточить, а утром обрушить на голову охранника. – Гаррисон доел стейк, отодвинул тарелку. Мыслями он был в Азии. – Полковник вызвал добровольца. Гуркхи как один шагнули вперед, словно на параде. Полковник не колебался ни секунды. Указал на того, что стоял перед ним. Всю ночь тот большим камнем затачивал лопату. А утром шагнул к охраннику, который зачитывал перечень работ на день, и раскроил ему череп. Гуркха тут же пристрелили, потом обезглавили еще пятьдесят человек. Но японцы перестали предлагать гуркхам сигареты.
– Я рад, что та война закончилась, когда я был маленьким, – сказал Кэррол.
– Извините, – встала Розмари, – я на минуточку.
Женский туалет находился на втором этаже. По лестнице она поднималась осторожно, крепко держась за перила, и старалась не шататься. В туалете омыла холодной водой веки – но столь слабенькое средство не могло совладать с выпитыми виски и вином и пятью десятками обезглавленных гуркхов. Она подкрасила губы. Из зеркала на нее смотрело удивительно радостное лицо американской туристки, наслаждающейся и вечером, который она проводит в Париже, и компанией, в которой оказалась в этот вечер. Будь в ресторане дверь, через которую Розмари могла бы незаметно выскользнуть, она бы вернулась в отель.
– Брайан! – воскликнула она. – Брайан Армстид! – Так звали художника по интерьеру, которого убили в Ливорно. Он занимался йогой, а однажды, когда они случайно встретились на пляже в Саутгемптоне, она обратила внимание, что у него крепкое загорелое тело и очень маленькие ступни с ухоженными ногтями.
