– Нет, я не буду одним из приглашенных друзей. Поднимай выше. Я вижу себя управляющим поместья, забавным американцем, лишенным честолюбия, которому нравится жить во Франции на берегах живописной реки. Я буду носить старый твидовый пиджак, пропахший лошадьми и молодым бочковым вином, меня будут любить все и каждый, я буду отпускать едкие шутки по поводу пропасти, в которую скатывается мир, а в отсутствие хозяина долгими вечерами играть с хозяйкой в триктрак у камина, чтобы потом подняться наверх с последним бокалом коньяка в руке и развлечь ее на американский манер на родовом ложе…
– Ах, какая милая картинка! – прокомментировала Марта.
– У каждой эпохи свои идеалы. Я говорю про нашу, затесавшуюся между войнами.
Мэнни эти слова покоробили, а когда он взглянул на Марту, ему стало просто нехорошо. Потому что Марта смеялась. После отъезда из Флоренции они часто смеялись, говорили о многом, но ему очень не нравилось, что тема, затронутая Бертом, вызвала у Марты смех.
Он встал:
– Хочу немного вздремнуть. Разбудите меня, когда соберетесь уезжать.
Он взял с собой свитер, чтобы использовать его вместо подушки, отошел в направлении берега по стене-дамбе шагов на тридцать и, вытягиваясь на прогретых солнцем камнях, услышал, как в унисон засмеялись Марта и Берт. Смех этот, причину которого знали только они, далеко разносился в тиши залитой солнцем бухты.
Закрыв глаза, чтобы не мешали солнечные лучи, слыша далекий смех друзей, Мэнни вдруг почувствовал боль. Боль эта не оставалась на месте, а перемещалась по телу. Когда Мэнни казалось, что он определил эпицентр: «Вот оно, я все понял, жутко болит горло», – боль не пропадала, она давала о себе знать снова и снова. А потом, ощущая всем телом тепло солнечных лучей, Мэнни осознал, что не боль это, а печаль.
Печаль подсознательная, густо замешенная на чувстве утраты, ощущении неизбежности отъезда, ностальгии по прошедшему лету, которое уже не могло повториться, смятении от еще какого-то чувства, более сильного и глубокого, чем испытанные им ранее. Накрытый волной печали, потрясенный до глубины души, Мэнни также знал: если в этот самый момент Марта, подчиняясь его телепатическому зову, перестанет смеяться с Бертом, встанет, пройдет тридцать шагов к тому месту, где сейчас лежал он, сядет рядом и возьмет его за руку, все разом наладится.
Но она не двинулась с места, наоборот, еще громче рассмеялась словам Берта, которых он не расслышал.
Внезапно Мэнни понял, что он собирается сделать. Как только он поднимется на борт корабля, как только все правила потеряют силу, он напишет Марте письмо и попросит ее стать его женой. Не открывая глаз, он принялся сочинять это письмо.
«Полагаю, это станет для тебя сюрпризом, поскольку за все лето я не произнес ни слова, но я и сам долго не понимал, что со мной происходит, а кроме того, ты, Берт и я еще во Флоренции уговорились строить наши отношения исключительно на дружеской основе, и я был рад, что это соглашение выполнялось. Но теперь я на корабле и считаю, что вправе сказать о своих чувствах к тебе. Я тебя люблю и хочу жениться на тебе. Не знаю, как ты ко мне относишься, но, возможно, заключенное нами соглашение сдерживало тебя так же, как и меня. Во всяком случае, я на это надеюсь. По возвращении сразу начну работать, устроюсь, а потом ты можешь приехать, чтобы я познакомил тебя с родителями и…»
Слова вдруг перестали складываться в строчки. Мэнни представил свою мать, которая за чаем беседует с Мартой: «Так вы говорите, ваша мама живет в Филадельфии? А ваш отец… э-э… Попробуйте эти пирожные. Так вы говорите, что познакомились с Мэнни во Флоренции, а потом он, вы и Берт провели остаток лета вместе, объехав всю Европу… Лимон, сливки?»
Мэнни помотал головой. Когда придет время, с матерью он вопрос решит. Как-нибудь. И вернулся к воображаемому письму.
«Ты однажды сказала, что не знаешь, чем займешься в будущем, что ждешь знамения, которое укажет тебе путь. Может, ты будешь смеяться надо мной из-за того, что я предлагаю тебе такое простое решение, но, может, ты решишь, что, выйдя за меня замуж…»
Мэнни поморщился. «Господи, даже если она безумно в меня влюблена, – подумал он, – такая фраза может все испортить».
«Я ничего не знаю о тебе и других мужчинах. Находясь с нами, ты ни к кому не проявляла интереса, рассказывая о прошлом, никого не выделяла и, насколько я могу судить, никогда не выказывала предпочтения Берту или мне…»
Мэнни открыл глаза, повернул голову, чтобы посмотреть на Берта и Марту. Они сидели очень близко, голова к голове, лицом к лицу и вели какой-то очень серьезный разговор.
